Пистолет лежал в ящике комода. Главное, чтобы Ника была жива.

И вместо того, чтобы думать о том, что происходит за туманом, Мартин думал обо всем, что оставалось в прошлом.

Думал об огромной ели в зимнем лесу, о деревянном паруснике, книгах с желтыми страницами и густом свете керосиновой лампы. Как славно было иметь власть над любой бедой – хватало слов и фальшивых огоньков.

Мартин думал о полутемном актовом зале, французском вальсе и золотых вспышках в пронизанной нитями света темноте. Еще немного – о Рите, которую он целовал в темной захламленной кладовке. О ней он вспоминал с нежностью, о Нике – с горечью. Она никогда не простит его, он никогда не исправит сделанное – ни огоньков, ни слов, ни нежности у него не осталось, да и времени тоже.

Еще думал о том, как сам танцевал с Ришей, глядя на собственную мечущуюся в зеркале зеленую тень. Как в последний май их с Виком жизни надеялся поступить в медучилище и найти себя в работе. Оставить следы в мире, в котором ему никак не находилось места.

Только ненависти не было. И злости – если Мартин что и понял, так это что убивать можно только от настоящей любви.

Он вспоминал, находя в измученной душе весь погасший свет, чтобы согреть им ставшее таким ленивым сердце. Поселить в крови искорки волшебства, силы на последнее чудо.

И занавес поднялся – черный туман медленно рассеялся, явив ослепительно белую, слишком светлую сцену.

Мартин, сделав глубокий вдох, встал с кресла и подошел к проему.

Кухня была почти чистой, только стол залит кровью. Она медленно стекала на пол, разбиваясь о доски алыми астрами.

Виктор сидел на полу. Его руки, волосы, рубашка и лицо были в крови, а на коленях у него лежало покрытое темными пятнами темно зеленое платье.

«Всё?» – только спросил Мартин.

– Всё, – хрипло ответил Виктор, в душе которого царила совершенная белоснежная пустота. – Купил краску, заставил перекраситься, зарезал обеих, ночью вывез за город и утопил. На этот раз правильно, красиво получилось. Потом покажу, пока Лерина дурь не отпустила… но красиво. Правда.

«Где Лера и Ника?»

– Леру выставил, перед тем как… она бы мешала. Она их любила. Не разрешила бы… скоро вернется.

«А Ника?»

– Прическу делает, – равнодушно сообщил Виктор. – Я ее все таки люблю, не хотел с этими убивать… она хорошая, картины у нее красивые… а портрет ее… помнишь, она Дантеса рисовала? Так вот, я его недавно видел – вообще на тебя не похож. Не знаю, почему мне показалось. Наверное, я скучал…

«А ее зачем?»

– А зачем ей жить? Я хуже, чем Мари – взял то, что показалось красивым… и так изуродовал, что проще в реку – ну знаешь, хоть в смерти снова станет красиво… все таки тот мужик, который маньяк, знал толк… все эти… «По сумрачной реке уже тысячелетье плывет Офелия, подобная цветку»…

«Зачем же ты меня выпустил?»

– А я не выпускал, – так же бесцветно ответил Виктор. – Это дурь отпускает, а я больше не могу, у меня руки будут дрожать, и я ей больно сделаю. Этих то не жалко было, у Оксаны вообще разрез такой получился… как будто ножом для хлеба пилил, знаешь, ребристым таким, а это неп ра виль но, некрасиво, некрасиво, котяточки… – бормотал он, гладя зеленую ткань. – Ты только не мешай. Ей правда так лучше будет. Просто поверь мне, ладно?

«Хорошо, – покладисто сказал Мартин. – Дай мне с ней попрощаться».

– Ты будешь пытаться ее спасти.

«Ты же знаешь, что я не смогу ничего сделать – ты в любой момент вернешь себе сознание».