Если бы Виктор выбирал специально – не смог бы найти кого то, более непохожего на Ришу. В ее взгляде Мартин всю жизнь читал мольбу о спасении. Ника говорила с той отрешенностью, которая свойственна обреченным людям, смирившимся с судьбой. Она не хотела спасения, не боялась Виктора, не видела для себя никакого будущего.

Даже мечты о проклятом красном занавесе у нее не было.

– Что нарисовано на картине, которая висит у тебя над кроватью? – спросил он, опускаясь рядом с ней на колени и сжимая ее руки в ладонях. Они оказались ледяными и никак не желали согреваться.

– Море, в котором не ходят корабли.

Воспоминание колыхнулось в душе, готовое принять его, как волны на картине. Но Мартин с раздражением отмахнулся. Он не хотел уподобляться Виктору, замыкаясь на себе и картинах прошлого, всплывающих в памяти.

Ведь прошлое было и у Ники, свое, особое. Даже если она вспоминала то же самое. И он хотел услышать ее.

Плюнув на все предрассудки, стянул одеяло с кровати, накинул им обоим на плечи и обнял ее, завернув в одеяло, как в крылья. Ника, благодарно улыбнувшись, уткнулась носом в воротник его рубашки. Он чувствовал, как она дрожит, но не знал, как согреть, только обнимал крепче, чем можно было обнимать незнакомую девушку.

– Когда мы познакомились с Виктором, я сказала ему, что со мной не стоит иметь дел. Но он мне не поверил.

– Почему же с тобой не стоит иметь дел?

– Вот и ты мне не веришь… и тогда не поверил. Если ты помнишь, у нас с Виктором все было хорошо. Мне казалось, я люблю его. Я рисовала его портреты в эскизниках – десятки, сотни лиц. Он дарил мне чертовы фиалки, а я думала, что это мило. Честно говоря, я мало помню из того времени. Фиалки помню, как ходили гулять в парк, как он переносил меня через лужи на руках, а еще все время стягивал с меня перчатки. Говорил, ему нравятся мои руки, – горько усмехнулась она.

Мартин осторожно погладил ее кончиками пальцев по тыльной стороне ладони. Кожа была нежной и теплой.

– Лицемер, – пробормотал он.

– Да, потом он меня заставил долго тереть руки какой то дрянью, натирать кремами, отбеливать, смягчать… ему не нужно было… до сих пор не знаю, зачем понадобилась ему. Я совсем не похожа на ту девушку, о которой ты рассказывал. Я любила пестрые юбки, Дженис Джоплин и рисовать на больших холстах маслом, без кистей, пальцами и мастихинами. А еще я ненавижу, чтоб его, театр.

– Серьезно? – улыбнулся он.

– Абсолютно. Наверное потому, что меня выперли из театральной студии в пятнадцать лет из за тихого голоса.

– Считай, что тебе повезло.

– Да, черт возьми, безмерно, – в утреннем сером полумраке Мартин увидел, как на ее губах впервые появляется улыбка – обычная, не похожая ни на ломаную усмешку, ни на полуистерическую радость. – Так вот, мы…

– Подожди, – остановил ее Мартин. Он внимательно смотрел на ее лицо, глядя, как улыбка медленно тает в привычной настороженности. Хотелось вернуть ускользающую беззаботность, но ему нужна была ее история, та самая, которую отказывался рассказывать Виктор.

И от этой мысли ему вдруг стало тошно.

Чем он лучше? Обнял, поманил крохами тепла, которые у него остались, чтобы сделать больно?

– К черту Виктора, – наконец сказал он. – К черту его правила. Кажется, у него вчера уже был бенефис.