– И что ты предлагаешь?

– Да понятия не имею. Тебе нравилось гулять с ним в парке? У тебя есть что то кроме этой жуткой тряпки?

– Ему не нравилась моя одежда, – расстроенно пробормотала она.

– Значит, пускай будет тряпка.

– Мартин, у меня даже обуви нет. Он забрал всю мою одежду и сказал, что я теперь буду жить здесь, носить, что он скажет, есть, что он даст и выходить, когда он решит, что можно.

– Просто… просто прекрасно, – тоскливо протянул он, чувствуя, как окончательно разбивается хрупкая иллюзия мира, которую, как ему казалось, он смог создать. – Что же, это не такая непреодолимая преграда, как ему кажется. Напиши мне размеры.

– Не надо, он будет в бешенстве…

– И что? Изобьет тебя, потому что я куплю тебе чертовы ботинки?

– Нет, ты… ты же боишься боли… – зажмурившись призналась она.

– Я… чего я боюсь?! – опешил он.

– Боли. Ты говорил, что с тех пор, как отец тебя в детстве вместо него выпорол, ты… иррационально боишься боли и теряешь над собой контроль. Ты всегда очень стыдился этого, но…

«Господи, а этот его Милорд, кажется, знатное ничтожество, – ошеломленно подумал Мартин. – Как она вообще умудрилась в него влюбиться?! Впрочем, возможно это женская слабость к трепетным юношам с тоскливыми взглядами. Какой позор…»

– Милая, я не боюсь боли. Я не стану устраивать демонстраций, потому что не страдал такой привычкой даже в детстве, но поверь – если кто то там дрожал, стонал и показательно страдал – это был не я.

– Как скажешь, – торопливо сказала она. Мартин увидел, что она не поверила.

– Напиши мне размеры, хорошо? – попросил он, разжимая руки. – Ника?..

– Что? – она встала и сейчас рассеянно поправляла платье. Мартин наблюдал, как она тщательно распрямляет складки и центрует пояс, и ему стало неприятно.

– А ты правда его любишь? Или не можешь… считаешь, что должна о нем заботиться?

– Кого его? Виктора? – растерянно переспросила она.

«Черт, так глупо оговориться…»

– Меня. Прости. Ты правда любишь… меня?

– Конечно, – пожала плечами она. – То, что ты боишься боли, живя в теле человека, для которого смысл жизни ее причинять, не делает тебя плохим.

Мартин встал, подошел к ней и слегка сжал ее плечи. Ему хотелось много чего сказать, но он не мог подобрать правильных слов. У нее были усталые глаза, неподходящие ее юности. Он смотрел в них и думал, что все бы отдал, чтобы ненадолго поверить в чудеса и власть слов над несчастьями. Тогда он, наверное, смог бы снова зажечь в ее глазах огонек, который горел там до знакомства с Виктором.

Она чуть подалась вперед и он, подчинившись наитию, прикоснулся к ее щеке. Она закрыла глаза, отзываясь на ласку, как напуганная дворовая кошка, еще не отвыкшая доверять людям.

– Где эта белобрысая ублюдина?!

Крик и последовавший за ним оглушительный хлопок двери разбили морок тысячей звонких осколков.

– Очевидно, здесь, – проворчал Мартин, оборачиваясь и открывая дверь спальни.

Лера ворвалась в комнату, хлопнув дверью так, что на стекле появилась трещина.

– Ты совсем охренел?! Клянусь, или ты меня тоже утопишь, или я сдам тебя к чертям в психушку!

Мартин почувствовал, что Виктор проснулся, но не спешит занимать свое место.