– В чем дело? – как можно более миролюбиво спросил Мартин. Он как раз всерьез опасался, что Лера вот вот вцепится ему в глаза.

Она стояла посреди комнаты, в пальто и забрызганных грязью сапогах, словно бросая вызов обычному аккуратизму Виктора. В одной руке она сжимала газету, которая слегка подрагивала, а вторую, казалось свела судорога, выгнув пальцы, как когти. Черный, расшитый золотой нитью платок съехал с ее головы, и Мартину казалось, что тщательно уложенные в художественный беспорядок волосы шевелятся, словно змеи.

– Ты еще спрашиваешь?! Ты решил нас всех похоронить, да?! На, читай, читай, паскуда!

Она швырнула газету ему в лицо, сорвала платок с головы и заходила по комнате, нервно комкая его.

– Потрясающе, невероятно! Я очень грешила в прошлой жизни! Иначе Бог не послал бы мне этот кусок бесноватого дерьма! Я не нахожу иных объяснений такой подлянке, кроме крупно испорченной кармы!

Мартин опустил глаза к заметке и почувствовал, что готов подписаться под каждым Лериным словом.

– Кем я была, фашистским офицером?! Педофилом?! Я ела котят?! Кем надо быть, чтобы заслужить такого братца?!

Ее слова долетали лишь обрывками. Мартин смотрел на заметку. На фотографии, а потом снова на отпечатанные на сероватой бумаге слова, которые никак не складывались в осмысленные предложения.

«Зверское убийство», «истерзанный труп», «четырнадцатилетняя Майя З.», «река».

На фотографии – мокрый венок из белых роз, в чьих лепестках еще можно было разглядеть запекшуюся кровь, не смытую водой.

«Почерк», «венок», «Мария Б.», «Театр Современной Драмы».

На второй фотографии – улыбающаяся девочка с длинными светлыми волосами, убранными в высокий хвост. Мартин смотрел на родинку на кончике ее носа и почему то именно эта деталь повергала его в наибольшее отчаяние.

«Подражатель».

«Возвращение маньяка?»

«Полиция проверяет всех уроженцев…»

– …совсем дурак! – донесся до него словно сквозь пелену голос Леры.

Мартин, не в силах стоять, медленно сел на край кровати.

– Где ты был?! Где ты был в ночь убийства?! – Лера трясла его за плечи, впиваясь в кожу ногтями. – Где ты был?! – он видел ее искаженное злобой лицо, но не мог собраться с мыслями.

Казалось, его утянуло волной в открытое море, и он стремительно опускается на дно. Вода заливает уши и сознание, в котором болезненно стучит: почерк! Венок! Театр! Родинка на кончике носа!

Подражатель!

Возвращение.

Лера замолчала. Ее губы в плотной красной помаде искривились, будто она собиралась заплакать. Ярко алая помада, словно кровь на бледном лице. Мартин поймал себя на неуместном желании стереть ее.

Стереть.

Следы на салфетке, на салфетке, салфетке в мусорном ведре, красные края белоснежной бумаги, нарушение порядка, ввинчивающееся в виски, виски, венок, белые лепестки – красная кровь, венок на голове, светлые волосы, красные капли…

Левую щеку обожгла резкая боль. Звук удара Мартин услышал на долю мгновения позже, чем почувствовал его.

– Ты слышишь, что я тебе говорю?!

Мартин мотнул головой, прогоняя видение. На периферии сознания все еще истерически стучали образы и обрывки фраз.