Сильнее и сильнее. Наконец, не выдержав, Виктор широко улыбнулся и расхохотался, истерически и зло. Он смеялся в черный потолок, упав на спину и царапая простыни, будто пытаясь их разорвать.

Мартин молчал.

Ему нечего было сказать. Он понял, откуда взялась в его комнате Мари – никакая это не совесть Мартина, это призрак, тревоживший Виктора. Понял, откуда взялась ядовитая тяга Виктора к боли – он желал испытать те же чувства, что в момент первого убийства, даже если сам не понимал этого.

«Но это ничего не меняет, не так ли?» – думал он, слушая бьющийся звон смеха.

Действие 8

И он будет счастлив

And if you cut yourself

You will think you're happy

He'll keep you in a jar

Then you'll make him happy.

«Sappy» Nirvana

Мартин проснулся первым. Замер на несколько секунд, прислушиваясь к ощущениям. Он лежал, болезненно извернувшись, и прижимался лицом к пахнущим хлоркой и железом простыням, на которых частые, черные капли перемежались с узкими полосами. Он медленно поднес руки к лицу.

Почти все ногти были обломаны и кровоточили.

– А в детстве его истерики были не такими фееричными, – вяло сообщил он.

– Были бы его истерики и в детстве такими – ты бы его утопил в корыте для свиней, – глухо отозвалась Ника. Голос ее звучал хрипло, как при простуде.

– Мне жаль, что ты на это смотришь, – тихо сказал он, с трудом разгибаясь и садясь на край кровати. Казалось, по раскаленному штырю вогнали в плечи, в поясницу и в грудь, и еще несколько спиц – в виски и глаза. – Может быть ты все таки уедешь, а? Мне совсем не больно и не страшно хоть съесть этот нож, которым он тебя заставил меня полосовать.

– Я никуда не поеду, Мартин, – улыбнулась она. – Хотя бы потому, что я больше других заслужила досмотреть этот спектакль до конца.

«Слава богу, уже хотя бы не Милорд», – тоскливо подумал он, стягивая рубашку. Хотелось соблюсти приличия, но он с почти мазохистским удовольствием отказал себе в этом.

О каких приличиях говорить, если он вчера развлекал Нику припадком, а остальных домочадцев и соседей – сатанинским смехом и воем?

– Милая, послушай, я все понимаю. Виктор хорошо постарался, он умничка и молодец, это я его таким воспитал, – начал он, с отвращением снимая с вешалки рубашку – белую, точно такую же, как он только что снял, – но у меня сейчас очень, очень… сложная задача. И я ничего не могу сделать, пока ты здесь, потому что с какого то черта ему тебя не жалко… да твою мать, – он обернулся и замер, не застегнув рубашку. – Ника, может ты все таки поедешь?!

– Куда? – тихо спросила она. Мартин хотел найти слова, правильные и красивые, но не мог – смотрел на черные отпечатки пальцев, выступающие у нее на шее. – К родителям? К тем родителям, которые меня ему отдали, даже не моргнув?

– Я не знаю этой истории, – сказал он, не особо пытаясь скрываться – у него просто не было сил врать еще и ей.

– Нет никакой истории. Мы познакомились с Виктором, он познакомился с моими родителями. Год назад сказал, что его отец – землевладелец и крупный фермер, что их дочка будет жить в большом доме, пить парное молочко и собирать цветочки. Они сказали «замечательно». Он привозит им сумки раз в несколько месяцев. Берет в фермерском магазинчике неподалеку бульонных куриц, размораживает их, заворачивает в пергамент. И по половине свиной туши на бойне покупает, разделывает и привозит вместе с курами. А как то раз набрал в придомовом магазине несколько пачек масла, заставил Леру накатать из них шариков, завернуть в пищевую пленку – ему тогда лень было ехать на бойню.