Лера хмыкнула и замолчала, продолжая скользить пальцами по его вискам. Он лежал и прислушивался к ощущениям.

Вот она ловит ледяными касаниями раскаленную змейку боли. Не убивает ее, нет – играет с ней, заставляя послушно растягиваться между ее указательным и большим пальцами от виска к подбородку, а потом сжиматься в одну точку на щеке. Скользить к переносице, снова разворачивая золотистые кольца, растекаться по линии роста волос, а потом нырять обратно в висок. Замирать, переливаясь сотнями режущих чешуек, разбрасывать искры. А потом таять под ласковыми прикосновениями, утекать с каждым выдохом в теплый полумрак.

– Опять не то, – расстроенно выдохнула Лера. – Я… буду очень скучать. Возвращайся скорее, ладно? Я обещаю, что не буду занимать твою ванную.

Он слепо протянул руку, сжал ее запястье, с легким сожалением нарушая игру, и коснулся губами ее ладони, обдав лицо уже утратившим свою ледяную колкость запахом, раскрывающимся едва заметным цветочным шлейфом.

– Что то мне подсказывает, что я там ненадолго задержусь. Клянусь, Лер – я никого не убивал. Значит, скоро еще кто нибудь умрет и я смогу вернуться, главное – не перепутать документы, на какие паспорта у меня будет алиби, а на какие – нет, – усмехнулся он.

– И он не убивал? – задумчиво спросила Лера.

– Мартин не мог. Он никогда никому больно не делал.

– Врешь. Ты рассказывал, как он детишек тогда, с деньгами, подставил.

– Те детишки десятилетнюю девочку по углам зажимали, – с ненавистью выдохнул он. – К тому же одно дело – отправить в заслуженную тюрьму здоровенных лбов, и совсем другое – убить ребенка. Я же чувствовал, как ему плохо было, когда ты ту газету принесла.

– А ты говорил, что он хорошо притворяется, – упрямо повторила Лера. – Ты все хранишь трогательную верность своему другу детства, который тебе кашку варил и сопли вытирал, и никак не поймешь, что даже незнакомому с ним человеку ясно, что это уже не крапивинский мальчик, чтоб его, с корабликами, а взрослый, злющий, подлый мужик, который тебя знает, может на тебя влиять и желает тебе смерти.

– Мартин не желает мне зла, – мягко осадил он ее. – Никогда не желал.

– А теперь должен желать! Неужели ты не понимаешь, он же честный, благородный, твоя совесть и все такое! И вот он видит, что ты убиваешь людей, травишь собак и эта твоя моль еще неизвестно что ему рассказала!

– Я сам ему показал.

– Отлично, значит, он в курсе, что ты еще и над девочкой издеваешься. Все показал?

Виктор прислушался к ощущениям. Мартина он не видел и не чувствовал. И не видел повода ему не доверять, если он сказал, что ушел.

– Нет, – признался он.

– И что ты ему не показал?

– Да почти ничего, – признался Виктор. – Как я сорвался… тогда, в первый раз.

– И все?! – выдохнула она. – Вик, он тебя за все остальные художества сам в речку скинет и веночек не наденет! Ты тогда то еще по джентельменски себя с ней повел, подумаешь – платье порвал и по роже пару раз съездил!

– Лер, хватит, – скривился он. – Мне неприятно об этом вспоминать.

– Еще бы, тебе ж тогда ничего не обломилось, еще и пришлось срочно корчить испуганную рожу, притворяясь Милордом, да еще и вслед за ней бежать, – ядовито усмехнулась она. – Хорошо придумал, только в окно я бы на твоем месте не полезла.

Виктор молчал. Сестра умела бить в больное не хуже Мартина, но была начисто лишена такта.