Виктор молчал. Сестра умела бить в больное не хуже Мартина, но была начисто лишена такта.

– В общем, ты зря на него не хочешь думать. Он там посидел, поприкидывал к своему длиннющему носу высокие материи, или чем там моралисты на досуге занимаются, и решил, что убить одну девочку типа как меньшее зло.

– Он всегда говорил, что нет меньшего зла, есть подлое и маленькое, – вдруг вспомнил он, как они с Мартином в доме Риши думали, ехать ли им в приют.

– Он сто раз передумал. Еще и выбрал какую нибудь девочку, которая болела чем нибудь. Или видел, как она конфеты в магазине воровала. Ну типа чтоб себя успокоить, что ее не жалко.

– Лера, Мартин никого не убивал. И даже если бы убивал – он физически сильнее меня. Вполне бы справился с чистым убийством, а не кромсал бы жертву тупым ножом на лоскуты.

– Может у него ручки тряслись от совершаемого злодейства?

– Лера!

Она наконец замолчала. Виктор подавился облегченным вздохом – не хотелось показывать сестре, как сильно задели ее слова. Он прикрыл глаза, позволив опустевшему сознанию ненадолго ускользнуть.

Спать в борделе – дорогое удовольствие, но зачем еще держать наркотики в дверце холодильника, если не позволять себе прятаться от реальности в таких местах, словно в теплом иле на речном дне?

Виктору снился Мартин. Он рисовал пыльцой на рубашке желтый крест, стоя посреди поляны, сплошь покрытой красными цветами с тошнотворно липким запахом. Только рядом стояла не улыбающаяся Риша в лохматом венке, а Ника. Вместо глаз на ее лице чернели два сочащихся чернотой провала, а третий провал – дуло пистолета – сухой и безжалостный, смотрел прямо в центр креста. Мартин сделал шаг вперед и дуло уперлось ему в грудь. Протянул руку, касаясь ее лица. Вытер черные слезы с ее кожи. А потом улыбнулся, и Виктор почувствовал, как его сердце наполняет светлая, незапятнанная нежность. «Ты такая красивая», – прошептал он, опуская руку.

– Мартин, не надо! – закричал он, пытаясь вернуть себе сознание.

И услышал щелчок – на долю секунды раньше, чем выстрел превратил крест в рваное алое пятно.

…

Домой они возвращались в молчании. Виктор часто прикладывался к бутылке коньяка, которую купил по дороге, чтобы смыть приторный привкус кошмара. Лера иногда забирала у него бутылку. Выглядела она мрачной и уставшей, но больше не пыталась ничего говорить.

В аэропорт нужно было выезжать через час, и Виктор очень надеялся, что Ника успела собраться. И еще, смутно – что, оставшись в одиночестве, она все же воплотила свои угрозы про спицу и избавила его от прощания со второй сестрой.

Он открыл дверь и замер на пороге. В сознании плеснула чужая тревога – Мартин тоже почувствовал.

В квартире пахло смертью. Едва заметный, сладковатый душок разложения стоял в спертом воздухе.

Пистолет лежал в сумке, и он чувствовал его близкую тяжесть.

– Что за черт? – прошипел он в темноту коридора.

– Курочка испортилась, сынок, – пролепетала Полина, выходя с кухни и комкая в руках передник.

– Откуда в холодильнике тухлятина?! – рыкнул он, убирая руку от сумки.

– Оксане в магазине продали… несвежую… – в глазах матери он читал почти первобытный ужас и не мог понять его причин. Он никогда не поднимал на нее руку, не устраивал демонстраций и вообще старался не замечать ее существования.

– Дура! – презрительно фыркнул он, не уточняя, сестра или мать. – Так проветрите эту дрянь, в квартире пахнет как в прозекторской!

– Бегу… – пробормотала она, скрываясь в полумраке кухни. Виктор поморщился. Он собирался поесть перед отлетом, но теперь прикасаться к чему то в холодильнике стало мерзко.