Мартин захлопнул блокнот, взял сумку и замер. С одной стороны он был уверен, что Ника не хочет, чтобы Виктор видел блокнот, с другой – он сам укладывал вещи, и, не найдя блокнот, мог прийти в ярость. Чувствуя себя предателем, Мартин вернул блокнот в сумку и сложил вещи сверху.

…

Город топил непривычный пыльный зной. Мартин уже отвык от того, что где то может быть столько солнца и пыли.

Он щурился, глядя на проезжающие мимо машины, и никак не мог привыкнуть к свету. Влажная после стирки рубашка липла к плечам, и ему больно было смотреть на собственный рукав – слишком белый, отражающий свет. Не выдержав, он накинул пиджак, который до этого нес в руках.

Сначала годы в абсолютной темноте, потом – стылое сибирское лето с его тусклым солнцем. Тишина дома, тишина парка, даже улицы родного города Виктора казались тихими по сравнению с этими. Большой город гремел, шипел и полнился голосами. Впервые за долгое время Мартин почувствовал себя растерянным – он не понимал, что делать и как ему ориентироваться в этом неожиданно светлом, громком и изменчивом пространстве.

Ника стояла рядом. Она сутулилась и словно пыталась втянуть голову в плечи, уткнуться носом в мятый шифоновый шарф – пряталась не то от солнца, не то от него.

– Как ты вообще заставил его уйти? – пробормотала она.

– Таблетки, – через силу улыбнулся Мартин. – Виктор так привык ко своей лжи, столько ее вокруг себя нагородил, что забыл, что не только он тут хорошо врет. Во всех его капсулах – витамины в порошке. Он… ночью плохо спал, с утра выпил что то – я не стал особо разбираться, для чего у него какая дрянь… видимо, от прошлого… жильца осталась. В общем, он лег в полной уверенности, что сейчас уснет. Ну и уснул.

– А если бы там оказалось что то, что надо колоть? – Ника мрачно разглядывала картонный стаканчик кофе.

– Ну и прекрасно, – оскалился он, но тут же, опомнившись, вернул лицу безмятежное выражение. – Я хотел с тобой поговорить. Наедине. И не в том ужасном доме.

– О чем?

Они шли вдоль дороги, и Мартин держался ближе к краю, словно готовый в любой момент броситься под колеса. Но он не был уверен, что получится – у него было время понять, что самоубийство превратилось в шахматную партию, и пока на доске не сложится цугцванг, рисковать не стоит. Причина, по которой он не мог рисковать, шла рядом и пряталась от него в дурацкий серый шарф, вышитый по краю цветочками.

– Я хочу, чтобы ты меня убила, – безмятежно ответил он, глядя вперед и щуря слезящиеся глаза. Слова его зацепились за гул проносящейся мимо машины, рассыпались по асфальту и погибли под колесами следующей.

– Что?..

– Я хочу, чтобы ты меня убила, – повторил он и обернулся к ней, сохраняя полную безмятежность.

– Ты… мы ведь договорились…

«Нет, это не МЫ договорились, – хотелось сказать ему, – это ВАШ договор. Тебя обманули, использовали… и я собираюсь сделать то же самое».

– Теперь все по другому. Я нашел выход, но ты должна мне поверить.

– Куда мы идем?

Мартин шел, спрятав руки в карманы пиджака – того самого, зеленого, который Виктор носил чтобы притворяться им. Это был единственный пиджак, на котором были распороты карманы.

– Помнишь, как мы познакомились? – вместо ответа спросил он. – Помнишь, что на тебе было надето?

– Не помню, какие то яркие тряпки… я всегда такие любила, но ему не нравится, и я ношу серое… Мартин, я…

– Нет, милая, это были не просто яркие тряпки. Ты никогда не носила просто яркие тряпки… Темно зеленое платье в белых цветах и красная шаль.