– Какая разница, какая у меня была шаль и какая прическа?! – в ее голосе послышалось раздражение, но Мартин не обернулся.

– Потому что это для Виктора просто тряпки раздражающих цветов. Он делал из тебя другого человека и злился, когда не выходило. И не заметил, что ты тоже старалась быть похожей на другого человека.

Мартин врал. Он понятия не имел, верна ли его догадка. И даже автопортрет, копирующий работу Фриды Кало не был доказательством.

Мартин был уверен только в одном – она чувствует то же, что и он. Нет никакой опоры, то, что казалось незыблемым теперь лишь ненадежная конструкция из осколков и трещин, стянутых хрупким корсетом ребер.

И она говорила, что хотела умереть.

– Расскажи мне про свою смерть, – попросил он, бросив на нее быстрый взгляд. Почему то ему казалось, что стоит вглядеться в ее лицо чуть пристальней – и что то зыбкое между ними спорхнет испуганным мотыльком и вырвется за контур листа.

– Это была глупая истерика, – пробормотала она, словно повторяя чужие слова. – У нас с Виктором был короткий, глупый роман, потом мы немного… поссорились, и я сказала, что больше видеть его не хочу. Он на меня смотрел наверное с минуту, а потом… избил и начал срывать с меня одежду. Что то там про Сибиллу рычал.

Мартин изо всех сил старался сохранять безмятежное выражение.

– Что потом?

– Да ничего. Ты меня спас, помог платье заколоть булавками и припудрить синяк. Помаду красную от Леры принес. Вызвал такси, и я поехала домой, родителей опять не было. Ну я пошла в ванную отмываться, задумалась и бритвой себя… А Виктора, видать, совесть замучила или что – принесся ко мне, влез в квартиру через балкон соседский. Лучше бы убился, но там третий этаж… в общем, он меня вытащил, что то там покаянное шептал, я не слушала если честно. А потом ты пришел… все забинтовал, рассказал… сказку, про море, в котором не ходят корабли. Про картину у меня над кроватью придумывал. И я уснула. И ты… он… в общем, рядом. А когда проснулась… ну знаешь, все уже стало по другому.

«Что, котенок, полегчало? Ты это хотел узнать? Кого же он тогда бил, а?» – промурлыкала из темноты Мари.

– Что сказали родители?

– Я сказала, что с лестницы упала.

– Ты… специально?! – не выдержал Мартин.

– Специально такую банальную отговорку придумала? Конечно. Мне постоянно надо напоминать себе, что они меня не любят. Раньше надо было напоминать себе, – исправилась она.

Мартин чувствовал, как злость медленно тасует его мысли. Сверху вовсе не те, что нужны. Тузы правильных слов – где то в середине колоды, прикрыты безликими рубашками. Он сжал кулаки в карманах, борясь с желанием что нибудь разбить.

«Например, чье нибудь красивое личико», – подсказала Мари.

– Так ты…ты это сделала не из за… не из за меня? Не потому что я пытался умереть? – он наконец нашел правильный вопрос.

– Скажу честно, Мартин, твои провалы в памяти причиняют массу неудобств.

– Прости, я… так это не из за меня?

– Я… – она окинула его быстрым отчаянным взглядом. – Я должна… врать тебе. Он заставляет меня, – быстро заговорила она, прижавшись к его руке, – снова и снова повторять, когда ты опять теряешь память, что я убью себя, если вы оба умрете. Но я… прости меня, я никогда не хотела тебе врать, это… унизительный шантаж, грязная манипуляция и я… ради тебя участвую в ней, чтобы он не отомстил потом тебе, но ты… постарайся запомнить, что я на самом деле совсем не хочу быть единственным смыслом твоей жизни.