Кемписа, по-видимому, это сравнение ничуть не задело.

— Уподобление не совсем правильное, Гусперо. Сами мы не поклоняемся Кивасе — он у нас для индейцев, которые желают сохранить свою старую религию, но не отказываются и от новой, католической. Держась за обе, они чувствую себя уверенней, и я, со своей стороны, не вижу в том беды. — Гусперо не открывал рта, поскольку не знал, что сказать. — Как об этом отзовется ваш благочестивый господин?

Юноша покачал головой.

— Он не смолчит, мистер Кемпис. Это я вам обещаю. Думаю, одной недели ему не хватит, чтобы успокоиться.

Вернувшись на следующее утро в Нью-Мильтон, Гусперо не сразу отправился в дом своего хозяина. Вместо этого он пошел к своей жене и к Джейн Джервис, дочери Морерода, которую они воспитывали у себя, хотя официально не удочеряли.

— Что ж, Кейт, — произнес он после многочисленных поцелуев, — это, как ни крути, совершенно новый мир.

— Где это, Гус?

— За рекой, в стороне. Мэри-Маунт похож на кипящий котел. Словно раскрашенные театральные подмостки, все в мишуре и блестках. Ох, Кейт, это было чудесно.

Вскоре он добрался до покоев мистера Мильтона. Слепец стоял у окна лицом к саду, но Гус не сомневался, что его шаги будут тотчас узнаны.

— Ну, — заговорил Мильтон, — что скажешь? Как проявили себя эти сводники римской блудницы?

— Очень хорошо, сэр.

— Уже успели заразить страну своим ядовитым дыханием?

— Нет, насколько мне известно. Но мистер Кемпис шлет вам приветствия.

— Вот как? Это немытое свиное рыло. Червь, точащий мозг. — Он сделал паузу, — Ты все молчишь. Томиться в ожидании новостей — настоящая пытка. Выкладывай.

— Если вы спрашиваете о моем мнении, то я и не знаю, с чего начать. В Мэри-Маунт просто глаза разбегаются…

— Будь любезен, нельзя ли без пустословия?

— Ладно, сэр. — В упор глядя на Мильтона, он показал ему язык. — Думаю, не ошибусь, если скажу, что они поклоняются образу, который называют Пресвятой Марией.

— Об этом мне уже известно. Вечный позор и профанация: в новых землях процвело заскорузлое невежество мертвых веков. Наблюдал ли ты размалеванные отбросы, которые они называют мессой?

— Какая-то церемония там происходила.

— Без сомнения, с золотом и мишурой из старого ааронова гардероба, все эти иудейские обноски, накладные бороды и четки.

Слушая его, Гусперо улыбался краем рта.

— Там был еще майский шест. В пестром тряпичном убранстве.

— Что-что?

— Майский шест, сэр.

— Ну вот мы и вернулись в средневековье. — Мильтон подпер рукою лоб. — Гигантский шлейф грехов стер с небес солнце и звезды.

— Это для танцев, мистер Мильтон, не более того.

— Этот Кемпис переступил границы стыда. Поклоняться столбам?

— Нет, сэр. Они не поклоняются. Я уже сказал: они танцуют вокруг шеста.

— Это все едино. Все едино. Дай-ка мне свежей воды, а то при мысли об этом сраме у меня закружилась голова. — Он опустился на стульчик и продолжил разговор не раньше, чем отхлебнул из чашки. — В прежние времена, Гусперо, майский шест, этот духовный вавилонский столп, возведенный до высот мерзости, был предметом фанатичного поклонения. Некогда в английских городах и деревнях он, как жуткий идол, бывал центром неистовых беснований. Сейчас все повторяется. — Неожиданно он усмехнулся. — Интересно, что об этом скажет Храним Коттон? Не попросишь ли ты его навестить меня на досуге?

Храним Коттон, как оказалось, изнывал от нетерпения, ожидая новостей о размалеванных блудницах Мэри-Маунт, поэтому вызвался тут же пойти с Гусперо.