Гилберт прикусил щёку изнутри, стараясь успокоить разбушевавшиеся мысли. Не здесь, не сейчас. Главная цель — это боги, до которых ещё нужно добраться. Гилберт вполне может усмирить своё эго ради этого. Он уже согласился быть ракатаном Фортинбраса. Он справится со всем, даже с унижением, с каждой секундой становящегося всё невыносимее.

Да, он справится. Шерая была права, сказав, что он поступит правильно. Несмотря на острое желание доказать, что Гилберт лучше и заслуживает столько же уважения в этом мире, сколько и Фортинбрас, он старался держаться за слова Шераи и не провоцировать конфликт. По крайней мере, не открытый.

Шерая наверняка будет гордиться, узнав, что пусть и ненадолго, но он справился с ненавистью.

— Мы пришли, — объявил Гилберт, чувствуя, как напряжение постепенно оставляет его.

— Пахнет отвратительно, — заметил Энцелад, сложив руки на груди. — Нам обязательно торчать здесь?

— Надо же себя чем-то занять.

Энцелад скептически хмыкнул, оглядев территорию манежа, возле ограждения которого они остановились. Гилберт помнил его большим и ярким, но в Диких Землях вообще осталось мало красок. Выпавший утром тонкий слой снега был перемешан с грязью и песком. Конюхи расставляли низкие ограждения и препятствия, в которых Гилберт не видел смысла. Королевские конюшни, расположенные на территории дворца, были оставлены нетронутыми исключительно из-за желания Фортинбраса — Гилберт знал это. Он также знал, что по доброй воле никто не сунется сюда, но при этом временами здесь могла собраться толпа любопытных зевак. Гилберт так и не сумел выяснить, из-за чего. В его детстве к королевским конюшням подпускали только их, слуг и учителей, которые всегда были готовы помочь. Гилберту казалось диким и неправильным, что теперь здесь мог показаться каждый.

— У нас есть время кататься верхом? — уточнил Энцелад.

— Очевидно, что да, иначе я не понимаю, почему Третий до сих пор ничего не делает. Что-нибудь узнал у Клаудии?

Энцелад скривил губы, бросив на него раздражённый взгляд.

— Ведьма либо постоянно молчит, либо болтает не по делу без остановки. Иногда, когда её кто-нибудь выбесит, начинает болтать с мёртвыми. Говорит, что Диона часто ей отвечает.

Гилберт вздрогнул, ощутив, как волна ледяного страха и отчаяния проползла по спине. Проклятие Клаудии, из-за которого она слышала голоса мёртвых, казалось ему чрезвычайно жутким. Он не понимал в полной мере, как оно работает, но точно знал, что благодаря нему она может в два счёта узнать чужие секреты и использовать их в своих целях.

Его также пугало то, с каким равнодушием Энцелад говорил об этом. Будто речь шла не о Дионе, которая необъяснимым для Гилберта образом отвечала Клаудии.

— Ты жалеешь, что не остался во Втором мире?

— Я не настолько слаб, чтобы жалеть об этом.

— Ты знаешь, о чём я.

Гилберт вдруг ясно осознал, что никогда не говорил с Энцеладом наедине, только в присутствии Дионы или Шераи. У них никогда не было достаточно откровенных разговоров, исключительно приказы со стороны Гилберта, которые Энцелад не оспаривал даже в том случае, если они казались совершенно бессмысленными. Кэргорские рыцари всегда отличались преданностью, беспрекословным подчинением и уверенностью в том, кому служили. Каждый день Энцелад доказывал, что его клятва не подлежит сомнениям, но Гилберт принимал это как должное.

Он запутался. Он окончательно запутался и не понимал, кем является на самом деле, кто друг, а кто враг.