Я вскарабкалась на одну из таких оконных ниш и первым делом огляделась, не видит ли меня кто-нибудь. Но вокруг не было ни души, кроме парочки енотов, которые шныряли вокруг мусорного бака в поисках объедков. Тогда, приложив сложенные лодочками ладони по бокам лица, чтобы загородиться от лунного света, я заглянула внутрь.

Это оказался класс мистера Уолдена. В свете луны я видела его почерк на классной доске и большой постер с его любимым поэтом Бобом Диланом, висящий на стене.

Секунды хватило, чтобы высадить стекло в одном из окон, окруженных старинными железными рамами, сунуть руку внутрь и отодвинуть задвижку. Самое трудное в этом деле не разбить стекло и даже не пролезть рукой внутрь, минуя осколки. Главное – вытащить руку обратно и при этом, как водится, не порезаться. Я была в своих лучших перчатках в стиле охотников за привидениями – толстых, черных, с резиновыми фиговинами на костяшках, – но прежде я все равно умудрялась порезать рукава и исцарапать руки.

На этот раз обошлось. Плюс ко всему, окно открывалось наружу, а не вверх и распахивалось достаточно, чтобы девушка моей комплекции смогла пролезть внутрь. Временами случалось, что я вламывалась в места, которые на поверку оказывались снабжены сигнализацией, – в результате я как-то совершила неудобную поездку на заднем сиденье машины, принадлежавшей одному из «бравых молодчиков Нью-Йорка». Слава Богу, миссия еще не обзавелась современной охранной сигнализацией. В общем-то, как оказалось, их система безопасности состояла из запертых дверей и окон да упования на божий промысел.

Что меня уж точно устраивало.

Оказавшись в классе мистера Уолдена, я тут же закрыла за собой окно. Нет смысла привлекать внимание тех, кому приспичит бродить по окрестностям, – если кому-то все-таки приспичит. Маневрировать между столами было легко, поскольку ярко светила луна. И когда я, открыв дверь, вышла в переход, то обнаружила, что и там фонарик мне не нужен. Внутренний двор был залит светом. Судя по всему, миссию из-за туристов закрывали очень поздно, потому что под карнизом перехода прятались большие желтые прожектора, которые были нацелены на всякие представлявшие интерес объекты: высоченную пальму с огромнейшим кустом гибискуса у основания ствола, фонтан, который работал, несмотря на то, что все уже было закрыто, и, разумеется, статую отца Серра. Один луч освещал его бронзовую голову, другой – лица индейских женщин у его ног.

Ужас какой-то. Хорошо, что отец Серра благополучно умер. У меня такое чувство, что эта статуя его совершенно смутила бы.

Переход пустовал, как и двор. Вокруг не было ни души. Я слышала только слабый плеск воды в фонтане и стрекотание сверчков где-то в саду. В действительности, здесь было как-то на удивление спокойно. Я имею в виду, что ни одна из моих прежних школ не действовала на меня так умиротворяюще. По крайней мере, эта школа производила такое впечатление, пока позади меня не раздался требовательный голос:

- Что тыздесь делаешь?

Я мигом обернулась. Это была она. Просто стояла, прислонившись к своему – простите, моему– шкафчику, и пристально глядела на меня, сложив руки на груди. Она была одета в темно-серые слаксы – премиленькие, между прочим, – и в серый кашемировый комплектик-двойку. На шее висело сборное жемчужное ожерелье: наверняка, когда она была жива, слепо обожавшие внучку бабушка и дедушка дарили ей по одной жемчужине на каждые Рождество и день рождения.