Сколько раз мысленно за эти два года он её представлял. Она казалась ему необыкновенной, недосягаемой. И вот он стоит здесь, на площади, оглядывается и не верит сам себе, не верит ей, почему она его так обманула! Какая она, оказывается, маленькая, грязная сколько на ней пьяных и безногих. Какие-то толстые, растрепанные женщины, сидя прямо на земле, бойко торгуют жареной рыбой, марафетами — целый базар. Раньше ничего подобного не было. Он шёл мимо знакомых домов, все они стали меньше, будто бы их врыли в землю. Он замечал каждую новую выщербинку на каменных плитах тротуаров… искал и находил на них знакомые трещины, уже поросшие травой, и улыбался им. Улыбался тому наивному Грише-студенту, который два года назад с необыкновенной важностью ходил по этим плитам. За эти два бесконечных года чужого горя, слёз и смерти он стал таким чужим и далёким тому юнцу, который считал, что, выдержав экзамены и став студентом, он завоевал мир. Он видел много и многому научился, а чувствовал себя сейчас слепым щенком.
Вот его перегнала тоненькая девочка-подросток. Она оглянулась, и что-то родное полоснуло по сердцу.
— Катенька! — вскрикнул Гриша. — Катенька, как ты выросла, совсем барышня!
— Еще бы, я уже в шестом классе, — вспыхнув румянцем, рассмеялась девочка и сразу же перестала быть похожей на свою старшую сестру. У Дарочки смеялись только губы, но всегда оставались пасмурными большие настороженные глаза. У Катеньки смеялись глаза и губы, и ямочки, на щеках, и даже весёлые завитушки темно-золотых волос. — Почему вы не сообщили о своём приезде? Дарочка же волнуется — писем нет. Говорит, что-то случилось, он же каждый день писал, а теперь молчит. Она видела вас во сне пьяным — это к болезни. Мама гадала, вам выпал благородный король и хлопоты.
Гриша обнял Катеньку и крепко расцеловал.
— Не сердитесь, скоро ведь мы с вами станем родственниками.
Катенька и не думала сердиться. Гриша был женихом её старшей сестры — его любовь к Дарочке, по твердому убеждению Катеньки, должна была вмещать нежные чувства и к ним, младшим братьям и сестрам.
Катенька искоса, из-под пушистых ресниц с любопытством разглядывала Гришу. И удивлялась и досадовала, что он такой обыкновенный. На лбу пот, серые усы и бородка, как пыль. Непонятного цвета, очень поношенный френч, на глазах очки с толстыми стеклами, совсем некрасивый и ещё сутулится. И что только Дарочка в нём нашла… Пойди, пойми её, она не посвещает Катеньку в свои дела, считает ребёнком. И Митя, и мама — все как сговорились; ты ещё ребёнок, тебе ещё рано, поменьше любопытничай, и всё в таком роде… А она все не хуже их понимает, но разве им докажешь? А Гриша сразу принял Катеньку как равную. Она это с первой минуты почувствовала и оценила.
— Гриша, я не скажу сестре, что вы приехали, сделаем ей сюрприз!
— Вы, Катенька, умница, — рассмеялся Гриша.
— А почему вы мне говорите «вы»? — лукаво блеснула глазами девочка.
— А вы, Катенька?
— Нет, так не годится, давайте говорить друг другу «ты». Вы же сами говорите, что мы родственники. Надо выпить на брудершафт! Но у вас все же сейчас нет вина, а дома мне не позволят. Давайте так… — Катенька быстро нагнулась, сорвала два нежных листика калачика, растущего в щели тротуара. Один листик протянула Грише, другой оставила себе.
— Это вместо вина, — засмеялась Катенька, — теперь давайте их съедим! Вот так, — она взяла Гришу за руку. — Давайте, Гриша! — Девочка быстро съела листик калачика и поцеловала растерявшегося Гришу в губы.
— Вот и всё! Теперь мы на «ты»! Смотрите, смотрите, бежит! Цезарь! Цезарь узнал вас, узнал тебя, ах, умница. |