Не обращая внимания на кухонные баталии, я налила в умывальник воды, по ощущениям чуть теплее, чем в колонке на улице. Ненавижу умываться ледяной водой. Иногда, когда хватало времени вскипятить чайник, я позволяла себе долить в умывальник кипятка, и тогда мылась долго, тщательно и с удовольствием. Недавно один из умельцев нашего барака раздобыл где-то треснувшую фаянсовую раковину и приспособил её вместо таза, куда сливалась вода. Но самое главное – к раковине он приладил кусок шланга и вывел его на улицу, в канаву, таким образом отпала необходимость выносить после себя использованную воду. Слава техническому прогрессу и народной смекалке! Жаль только, что подобное новшество касалось умывальника одной комнаты, остальным оставалось смотреть и завидовать.

Расширяя крохотное пространство, нашу каморку заливали потоки солнечного света – преддверие ленинградских белых ночей. Лена уже ушла на работу. Как обычно, мой завтрак состоял из жидкого чая без сахара и нескольких сухарей, я любила их размачивать в чае. Я окунула сухарь в чашку, откусила и внезапно поняла, что сегодня увижу Марка. Не знаю, каким образом у людей генерируются предчувствия, но я совершенно чётко осознавала свои ощущения. Если бы я встретила Марка сразу, после того, как вернулся отец Коли, то поговорила бы с ним без отчуждения, но Марк не появлялся, и я продолжала терзать в уме воспоминания о нашей нелепой встрече в доме у Леонидовых.

Закончив завтрак, я решила, что, если представится случай, то сменю гнев на милость.

Но день катился по проложенным рельсам – работа, проверка тетрадей, подготовка к следующим занятиям, и никакой Марк на горизонте не вырисовывался. В шесть часов вчера я укутала платком кастрюльку с пшёнкой для Лены – мы питались вскладчину, и решила, что успею сбегать в баню на Павловской улице. Единственная на всё Колпино баня работала до девяти вечера.

Последнее время стояла тёплая погода, и деревья успели покрыться клейкими светло-зелёными листочками. По обочинам дороги сквозь покрывало из пожухлой травы пробивались головки мать-и-мачехи. Солнце ещё не планировало закатываться на покой, но луна уже взошла и стояла на другой стороне неба, терпеливо ожидая своей очереди на дежурство.

Где-то далеко звучали переборы гармони, разливая по округе вальс «Амурские волны». Навстречу мне спешили пешеходы. Девочки играли в классики и прыгали на одной ножке. Мальчишки в луже пускали кораблики-щепочки.

Приземистое здание бани когда-то имело жёлтый цвет, теперь ставший грязно-серым. Под застрехой крыши со стен клоками отваливалась штукатурка, но в окнах уже сияли новенькие стёкла, на две трети закрашенные белой краской, и люди из бани выходили, словно новенькие пятаки, – распаренные, благостные, с румянцем во всю щёку. Смешно представить себе распаренный пятак с румянцем, но мне в голову пришла именно такая нелепая ассоциация.

В кассу бани, как обычно, змеилась длинная очередь. Я встала за весёлым одноруким мужичком в огромной серой кепке. Один рукав его куртки был заткнут за пояс, а другой он прижимал к себе свёрток, из которого торчала лыковая мочалка. При виде меня он расплылся в улыбке:

– Стоило пойти в баньку заради того, чтоб рядом с такой красавицей постоять! А если бы ты мне ещё и спину потёрла…

– Леший тебе потрёт! – к нам подлетела черноглазая толстуха в расстёгнутом ватнике и с оцинкованной шайкой в руке. Одёрнув мужичка за ремень, она сверкнула рядом металлических зубов во рту. – Не обращайте внимания на моего мужа, девушка, он у меня балагур.

– Я и не обращаю.

Да и как обращать, если на подходе к кассе я заметила Марка! Под мышкой он держал берёзовый веник, завёрнутый в газету, и о чём- то беседовал с соседом по очереди.