Лена откусила кусок хлеба и с набитым ртом спросила:

– Это кого ты привела?

Присутствие Марка она игнорировала.

– Э-э-э… фронтового товарища, – нашлась я, не особо покривив душой.

– Меня зовут Марк, – дружелюбно представился Марк, не обращая внимания на холодный приём. – Я пытаюсь ухаживать за вашей соседкой.

Дерзкие слова заставили меня вспыхнуть до корней волос. Лена с интересом подняла брови:

– И как? Получается?

Он скорбно вздохнул:

– Да пока не очень.

Зажатой в кулаке ложкой Лена показала на веник в его руках:

– А веник для чего? Или вы девушек сразу в баню приглашаете?

– А что, хорошая мысль, – оживился Марк, – надо её как следует обдумать.

Они с таким азартом перебрасывались фразами, что мне пришлось вклиниться в их разговор:

– Товарищи, я вам не мешаю?

Нас остановил резкий стук в дверь:

– Есть кто дома? Товарищ Павлова, я к вам!

Дверь распахнулась, и через порог перешагнул наш участковый уполномоченный старшина Красильников.

* * *

Сняв фуражку, старшина Красильников пригладил волосы, осмотрел собравшихся и остановил взгляд на Лене:

– Я, собственно, к вам, товарищ Павлова. – Он повернулся к нам с Марком. – Вижу, вы одеты? Гулять собрались? Ну так идите погуляйте.

Я возразила:

– Мы только пришли.

– Погуляйте, – с нажимом произнёс участковый, – у меня важное дело к Елене Владимировне.

– Они останутся, – напряжённо сказала Лена, – мне нечего скрывать.

Со времени «чёрных воронков» в людях накрепко засел страх перед милицией: почти каждый мог найти в своём окружении арестованных и невинно осуждённых. Начиная с двадцатых годов по стране гуляли доносы «бдительных граждан» на соседей из-за комнаты, на коллегу по работе, чтоб занять его место, на бывших буржуев, на учёных, на учителей, на верующих… – список был бесконечен. Об этом молчали, но каждый знал, что завтра могут прийти и за ним. Я вспомнила, как сама ходила в отделение милиции по поводу Лены, и залилась волной стыда. Неужели на неё ещё кто-то, кроме меня, написал заявление?

Положив ложку, Лена придвинула к старшине второй стул. Больше стульев в комнате не было, и мы с Марком сели на мою койку.

В тяжёлом молчании участковый расстегнул планшет и достал из него блокнот, крупно исписанный корявым почерком.

– Значит так, товарищ Павлова. Нам поступил запрос, что вас разыскивают относительно Степана Максимовича Егорова.

Степан! Именно так Лена называла своего любимого, пропавшего в американской зоне оккупации. Я впилась взглядом в её лицо. Оно посерело до голубизны, как бывает у застреленных пулей в сердце. Качнувшись вперёд, она твёрдо произнесла:

– Вы знаете, как он погиб?

– Погиб? Да бог с вами, Елена Владимировна! – воскликнул участковый. – Он жив и разыскивает вас! Вот, мы получили запрос… – Он зашуршал бумажками в планшете и выудил листок пожелтевшей бумаги, похожей на телеграфный бланк.

Мне кажется, что Лена не поняла его слова. Бессильно бросив руки на колени, она смотрела перед собой, и её пальцы царапали ткань юбки.

Я рывком встала, подошла к ней, положила руки ей на плечи и слегка встряхнула:

– Леночка, слышишь, что сказал товарищ участковый? Степан жив и ищет тебя!

– Слышу. – Голос Лены звучал замедленно, словно звуки доносились из-под воды.