– Это ты, паря, правильно рассудил. – Старушка почерпнула из лукошка горсть ягод и забросила в рот. – Даром что молодой, а ум у тебя имеется!

Перепачканным кулачком старушка постучала себя по лбу, обозначая вколоченный в череп ум, и с прищуром посмотрела в мою сторону:

– А это твоя жёнка?

– Жена. – Марк взял меня за руку и притянул к себе.

– Ничего такая. – Бабуся причмокнула губами, словно пробуя меня на зуб. – Только больно тощая.

– Откормлю, – пообещал Марк, – не всё сразу.

– Да не ты, а она тебя должна кормить. Твоё дело деньги в дом приносить, чтоб семью насытить. – Бабуля по-ребячьи поболтала ногами. – Говорят, вы искать кого приехали, нашли али нет?

Поразительно, с какой скоростью в посёлке распространялись слухи!

– Нашли, – ответила я. – Мы на могилу к Шапитову приехали.

Я решила не упоминать настоящего имени отца, раз по словам Кузьмы Ивановича местные знают его только как Шапитова.

– Вона как! К Шапитову, значит! – Старушка шустро перекрестилась. – Хороший мужик был Сергей Львович. Царствие ему небесное. У нас по нём, почитай, весь посёлок горевал. Любого спроси – никто про него плохого не молвит. А уж Коля Глыба как убивался! После похорон всю ночь у меня сидел, горе самогонкой заливал. Да только горе навроде пожара – его вино больше разжигает, пока всю душу дотла не сожжёт. – Она перекинула взгляд на Марка и погрозила ему сухим пальчиком. – Ты смотри, доктор, не вздумай к бутылке прикладываться. А то при царе тут живал лекарь, который спьяну нашего кузнеца калекой сделал. Мужики его после в проруби утопили.

Я охнула:

– Кузнеца?

– Почему кузнеца? – опешила бабуля. – Лекаря! А Шапитов-то не пил, – продолжила она без перехода. – Курил много, это да. А водку в рот не брал. Он много добра людям сделал. Да что далеко ходить, Сергей Львович и внучка моего, Ваську, спас – в трескучий мороз двадцать вёрст по ночи бежал до города, чтоб врача привезти. Васька тогда в жару метался. В больнице сказали, что критический день был, и не сделай мальцу укол от сердца, то помер бы.

– Понятно, камфору кололи, – кивнул головой Марк.

– Вот-вот, камфору, – подтвердила старуха. – Коля-глыба тогда куда-то запропастился, а Шапитов ко мне заглянул за квашеной капустой, потому как мои соленья на посёлке самые первостатейные. Заглянул, значит, увидал, что Васька в жару мечется, и ахнул: «Ты что, говорит, тётка Дарья, совсем с ума сбрендила? Парня в больницу надо класть, а ты тут его морсами поишь!» Я ору: «Не отдам в больницу, его там загубят!» Вот Шапитов сам и помчал за помощью. Он и без того худо себя чувствовал, а в дороге совсем простыл, полгода потом кашлял. Я перед ним за тот случай на коленях стояла. И сейчас на могилку хожу, цветочки там посадила.

Я вспомнила, что около могильного камня действительно рос кустик голубых садовых ромашек, трогательно прижавшихся к гранитному сколу, и железная тяжесть, скрутившая моё сердце в тугой комок, внезапно ослабела и лопнула, как надорванная струна старинной скрипки.

– Но Шапитов же высланный на сто первый километр. – Я не могла выговорить «вор», но и промолчать не смогла.

– Подумаешь, важность, – немедленно отозвалась старушка, – у нас половина посёлка бывалые. Манька Краснова мужа оглоблей убила, Степан Байрамов за сломанный трактор сидел, Марина Кокошина пять лет за частушки получила, – бабуля начала загибать пальцы. – Опять же, Катерина-стрелочница: та за хулюганство срок тянула.