Кира отшатнулась от меня, неловко оступилась и рухнула в сугроб позади себя. Я протянула ей руку:

– Вставай, давай поговорим спокойно.

Она ещё больше вжалась в сугроб, глядя на меня с презрительным прищуром.

– Не трогайте меня! Мне смотреть на вас противно!

Захлебнувшись криком, она на коленках выползла на мостовую, поднялась и бросилась бежать вдоль улицы, мелькая посреди прохожих яркой голубой шапочкой.

«Ну вот и всё, – подумала я опустошённо. – Отпраздновала Рождество».

От радостного настроения не осталось и следа. Я подняла воротник шинели и медленно побрела в сторону моста, поражаясь полному безразличию, накрывшему меня с головой. Мрачные сумерки медленно затягивали меня в вереницу серых домов с кое-где горящими окнами. В редком свете фонарей обледенелые тротуары блестели чёрными полосами.

«Хочу на фронт, – сказала я себе. – На пост, к подругам, к командирам, к флажкам и построениям».

Там было всё четко и ясно: здесь свои, там враг. Жизнь подчинена уставу и приказам командования, где нет разницы между верующими и неверующими, потому что все бойцы Красной армии. Я не представляла, как стану объясняться с Кирой и какие слова скажу ей в своё оправдание. В оправдание? Я не собиралась оправдываться, но объясниться обязана, как педагог и старший товарищ. Но не хватало сил заново перебирать в мыслях произошедшее. Утро вечера мудренее. Спать я легла я тяжёлым сердцем и всю ночь ворочалась с боку на бок, как будто лежала на острых камнях.

* * *

– Антонина Сергеевна, попрошу вас зайти ко мне в кабинет.

Голос директора звучал сухо и кратко, не суля мирного разговора.

– Сейчас иду.

Он шёл впереди. Я видела его спину в сером френче и локоть руки, засунутой в карман. По пути Романа Романовича остановила учительница по химии с каким-то вопросом, он отрывисто бросил:

– Позже, пока я занят.

Скажу честно, я чувствовала страх – серый, тягучий и липкий. Под бомбами стояла не дрогнув, а здесь дрожу мелкой дрожью. Трусиха! Трусиха! Подавляя нервное напряжение, я сделала несколько глубоких вдохов и твёрдо приказала себе держать оборону и не отступать.

– Тетёрки вы или бойцы? – любил кричать на нас взводный, если видел, что кто-то даёт слабину. В данный момент я ощущала себя тетёркой, да ещё с перебитыми лапами и выдранными перьями.

Рывком открыв дверь кабинета, директор пропустил меня вперёд и запер замок на ключ.

– Антонина Сергеевна, уверен, что вы догадываетесь о предмете нашего разговора. – Он цепко посмотрел мне в глаза, а потом отошёл к окну и побарабанил пальцами по подоконнику. Я молчала. Лицо директора передёрнулось, словно от зубной боли. – Утром ко мне приходила ваша пионервожатая Кира. – Он бросил на меня взгляд и отвернулся. – Что вы можете сказать в оправдание?

– Мне не в чем оправдываться. Я никого не убила и не украла, а мои личные взгляды никак не отражаются на работе с детьми.

– Ваши взгляды не имели бы значения, если бы вместо детей вы работали со станками или заготовками. А учитель в любом случае должен полностью, я повторяю – полностью разделять идеологию партии и правительства. – Он быстро приблизился ко мне, взял за руку и яростно зашипел: – Чёрт побери! Вы что, не можете что-нибудь соврать? Скажите, что провожали знакомую старушку или преследовали вора. Придумайте достоверную версию, и будем считать инцидент исчерпанным.

Пальцы Романа Романовича крепко держали моё запястье, вдавливая часы в кожу. Чтобы не смотреть в его глаза с близкого расстояния, я опустила голову:

– У меня нет знакомой старушки, и воров я не выслеживала.