Дружно повернувшись в одном направлении, мои соседи уставились на Пионера. Сидя на шкафу, он зыркнул в ответ единственным глазом и презрительно отвернулся, словно бы не его судьба решалась.

– Нет, дорогие, Пионера я не возьму, – я вздохнула, – мне сначала надо нужный адрес разыскать и документы оформить. Тут не до кота.

– Звонят, слышите? – сказала Лиля Алексеева. – Не дай бог снова участковый, – она понизили голос, – а то ведь мы нашего Пиончика постоянно неправильно называем.

Но пришёл не участковый. В прихожую ввалилась высоченная женщина с гренадёрской осанкой и подозрительным взглядом глубоко посаженных серых глаз. В руках она держала большой чемодан, перевязанный верёвкой, а из-за её спины высовывалась девочка лет семи-восьми.

Напряжённо поворачивая голову, женщина осмотрела всех соседей и обратилась к Маше:

– Здравствуйте, я Коробченко. Мы с вами меняемся местами.

– Я ни с кем не меняюсь! – рявкнула Маша. – Мне и на своём месте не дует.

– Как же так? Мне Роман Романович дал ваш адрес.

Я выступила вперёд:

– Маша, не пугай человека. Это ко мне.

– Да меня не испугаешь, – низком голосом прогудела женщина. – Я стреляный воробей.

– Только воробьёв нам не хватало, – обморочно проскулила за моей спиной Лиля Алексеева.

Чтобы разрядить обстановку, я распахнула дверь в свою комнату и пригласила приезжих:

– Проходите, располагайтесь. Нам с вами есть что обсудить.

* * *

Из Ленинграда в Колпино несколько раз в день ходили пригородные поезда с Московского вокзала.

– Берегите карманы, девушка, – сурово предупредила кассирша, протягивая билет. – Карманников развелось, что вшей без бани, да и за вещичками приглядывайте – не зевайте.

От вида вокзальной суеты мне захотелось построить пассажиров в несколько колонн и пускать на перрон по взмаху регулировщика, чтоб без толчеи, шума, гама и беспорядочных метаний в поисках нужного поезда.

С утра сильно подморозило, и расчищенный асфальт упрямо скользил, несмотря на разбросанный под ногами песок.

В вагоне я опустилась на деревянное сиденье, разом окунувшись в волну блаженного тепла от угольной печурки у входной двери. Спину припекало, по ногам дуло. Я пожалела, что, привыкнув к портянкам, так и не удосужилась связать себе шерстяные носки. Правда, носки в сапогах сбиваются, а правильно намотанные портянки сидят как приклеенные.

Заиндевелые окна тускло пропускали свет в салон, заполненный едва ли наполовину по причине полудня. Утром народ едет из пригородов в город и вечером возвращается, а днём раскатывают те, кто в отгулах, или такие же безработные, как я. Туго набитый вещмешок пришлось задвинуть под сиденье. На колени я поставила огромный тюк с бельём и одеялом, закрывший мне обзор до самого носа. В глубине тюка, завёрнутая в простыню, лежала немецкая пастушка, которая делила со мной юдоль скитаний, если выразиться высокопарно.

К счастью, тащить матрас не довелось, потому что Коробченко заверила меня, что свою кровать и матрац она оставила на прежнем месте. Ещё, по её словам, мне доставался в наследство столик и великолепная тумбочка с выдвижным ящиком.

Не знаю, что я чувствовала – грусть, облегчение от разрешения проблем или тревогу перед неизвестностью. В любом случае, куда бы мы ни двигались – мы движемся навстречу судьбе, и свернуть с этого пути невозможно, как бы ты ни юлил и ни искал обходных тропок.