Заглянув во двор, я увидела, что по снегу носится босая девчушка лет пяти. С красными как яблоки щеками она быстро юркнула в приоткрытую калитку и уткнулась мне в колени. Я подхватила её на руки.

– Ты кто такая?

Подоспевший Серёжа Колокольцев искоса глянул на девчушку, и его лицо приобрело замкнутое выражение:

– Это моя сестрёнка Манька. Никакого нет с ней сладу, – он вздохнул, – придётся пороть.

Судя по всему, наказания Манька не боялась, потому что немедленно скорчила рожицу и показала брату язык.

Я перевела взгляд на Серёжу и с ужасом увидела, что он тоже стоит босиком. Перехватив мой взгляд, он покраснел и повернул к дому, оставляя на снегу вдавленные следы пяток. С Манькой на руках я пошла позади. Коридора в доме-сарайчике не было, и дверь открылась сразу в комнату с круглой печкой- буржуйкой из железной бочки. Щелястый пол прикрывал пёстрый домотканый коврик, истёртый от долгого употребления. Из мебели в комнате стоял стол с двумя лавками и в углу на полу лежал полосатый тюфяк, набитый сеном, почти такой же, на каком спала я.

– Серёжа, почему вы все без обуви?

– А в ботинках Лёнька пошёл гулять, – из-за занавески, перегораживающей комнату, выглянула растрёпанная девочка-подросток лет тринадцати. – Сегодня его очередь ботинки носить.

Я растерялась:

– У вас что, одни ботинки на всех?

– Почему одни? – удивилась девочка. – У нас ещё резиновые сапоги есть, я в них в школу хожу. Только я сапоги никому не даю, а то порвут. – Она закатила глаза к потолку. – Мальчишкам ничего нельзя доверить. – Наклонив голову к плечу, она осмотрела меня с ног до головы: – Вы к маме пришли?

– Я пришла к Серёже, он мой ученик.

– А-а, – понятливо протянула девочка, – моя учительница тоже к нам приходила. Ругала, что я учусь плохо.

– А ты учишься плохо?

Девочка глубоко вздохнула:

– Мне бы семилетку скорее дотянуть да на завод пойти работать. Там и карточки рабочие, и талоны на мануфактуру дают, – она кивнула головой в сторону притихшей Маньки, – да и мальцов поднимать надо. Маме одной с такой оравой не справиться.

Я посмотрела на Серёжу. Насупившись, он стоял около стола и делал вид, что разглядывает керосиновую лампу.

– Серёжа, сколько вас у мамы?

Он ответил, не глядя на меня:

– Теперь четверо. Я, Манька, Лёнька и Люська. А старшего брата и папу на войне убили.

– Понятно. У вас мама на Ижорском заводе работает?

– Нет, – Серёжа помотал головой, – она в стройконторе убирает, а ещё ходит с бригадой дома сносить, которые разрушенные.

– Серёжка за маму полы моет в стройконторе, – встряла старшая сестра, – он у нас кормилец. А я в магазине помогаю карточки наклеивать, мне за это довески дают.

Довески оставались, когда продавец неровно отрезал норму хлеба, и некоторые покупатели говорили:

– Не надо довесок, оставьте себе.

Рабочим полагалось пятьсот грамм хлеба в день. Я как служащая получала четыреста, но если на весах оказывалось, к примеру, на тридцать грамм меньше, то тоже отказывалась от довеска: не станешь же прямо в магазине засовывать его в рот, а пока донесёшь до дома, он раскрошится.

Я перехватила любопытный взгляд маленькой Маньки и улыбнулась:

– А ты почему не в садике?

– Так не берут в сад, – со старушечьим вздохом отозвался Серёжа. – мама ходила просить, но сказали, что в группах и без Маньки полна коробочка.

Я чувствовала стыд за своё бессилие немедленно помочь этой семье.