Почему прежняя учительница не видела бедственного положения семьи? Если бы она сейчас оказалась рядом, я обязательно задала бы ей несколько острых вопросов по поводу халатности к должностным обязанностям. Жаль, что я не вникла в ситуацию в первый же рабочий день, но я в срочном порядке придумаю что-нибудь, обязана придумать. Нельзя оставлять Колокольцевых один на один с нищетой, точно так же, как нельзя отдавать Сашу Аносова на откуп родителям-спекулянтам. Я положила руку Серёже на плечо:

– Ты молодец, что так много помогаешь семье. – Он промолчал, но его щёки зарделись от похвалы. – Но уроки всё равно надо делать, и я тебе помогу. Договорились?

– Хорошо. – Он проговорил так тихо, что я едва разобрала слова. Кроме того, я совсем не была уверена, что моё предложение с уроками доставило ему радость. Ничего, втянется.

От спёртого воздуха и жара печурки в доме стояла духота. Настырная Манька, покрутившись около меня, снова рванула к двери, но я перехватила её по дороге и строго сказала:

– Слушайся Серёжу и Люсю. Завтра в школе я обязательно спрошу твоего брата, как ты себя вела. Поняла?

Она кивнула головой с двумя тонкими косичками, перехваченными тряпочками.

Я шла домой, перебирая в уме варианты помощи Колокольцевым. «Перво-наперво надо поговорить с их матерью и помочь устроить Маньку в детский сад – ребятам сразу станет легче. А насчёт обуви… – я задумалась, – а насчёт обуви посоветуюсь с директором школы или пойду в партком, но выбью ордер на ботинки для Серёжи. Наши советские дети не могут ходить в школу босиком».

Пока я ходила на Чухонку, солнечная погода сменилась на штормовой ветер, обжигавший лоб и щёки ледяным дыханием. Я подняла воротник шинели, подумав, что в ближайший выходной поеду в город на Новодевичье кладбище, и эта мысль согрела меня тёплой тихой радостью.

* * *

Около заводоуправления образовался автомобильный затор. Хвост из грузовиков терялся за поворотом проспекта Ленина, несколько легковушек посредине стояли капот к капоту, и их водители отчаянно переругивались, выясняя, кто кого должен был пропустить. Больше всех суетился водитель такси с чёрными шашечками на кузове. Это и понятно, время – деньги. Я увидела посреди пробки застрявшую карету скорой помощи. Врач в белом халате выскочил на подножку и замахал руками:

– Товарищи, разбирайтесь скорее, у меня больной!

Шофёр «неотложки» загудел, расчищая путь. Пробка из машин дёрнулась и снова замерла.

– Помогите! Где ОРУД? – снова подал голос врач. – Нам отсюда не выехать!

Он нырнул в фургон к больному, и я успела перехватить его отчаянный взгляд, полный тревоги и просьбы о помощи.

На размышления ушли доли секунды. Я решительно шагнула к крайнему ряду машин и постучала в стекло водителя. Пожилой шофёр с сивой мочалкой усов под носом-картошкой приоткрыл дверцу:

– Тебе чего?

– Сворачивайте сюда, в сторону.

– Ты кто такая?

– Говорю сворачивай, а не рассуждай! – рявкнула я.

Он хотел что-то возразить, но посмотрел мне в лицо и осёкся. У меня в голове словно щёлкнул тумблер, переключив мозги в режим работы на фронтовой дороге, где мы, регулировщики, представляли собой высшую власть. Мы стояли на посту в ливень, в пургу, в невыносимый зной, по бездорожью, на передовых позициях и в тылу, когда машины застревали и шли юзом, напрочь закупоривая узкие просёлки и лежнёвки. Во время регулировки я не допускала пререканий, и водители слушались меня беспрекословно. А какие заторы разруливали! Помнится, в Польше на понтонной переправе вереница машин растянулась на десять километров, немец бомбил, наши зенитки стреляли без перерыва, и всё-таки движение наладили.