Замолчав, я поняла, что Лена не спит.

– Меня давно никто не называл Леночкой. – Она села в кровати рядом со мной. Я накинула ей на плечи край своего платка, и она благодарно улыбнулась: – Спасибо. – Её лёгкий вздох льдинкой на тёплой ладони растаял в воздухе. – Леночкой меня иногда называла соседка-немка в детстве, но чаще она говорила Ленхен, и ещё один человек, мой командир. – Лена надолго замолчала, а когда заговорила, её голос звучал сухо и безжизненно: – Он пропал в Баварии, в американской зоне оккупации. Потом мне сказали, что он погиб.

– И ты веришь?

Она прижалась ко мне плечом:

– Не знаю. Не хочу верить, но боюсь надеяться. Я часто думаю, что если бы меня послали вместе с ним, то я бы смогла вытащить его даже из ада. Но он пошёл один. Понимаешь, на вражеской территории разведчик почти всегда один. Я тоже была одна, даже связника не имела. Оставляла донесения в условленном месте и только по зарубке на коре дуба понимала, что мой отчёт попал в нужные руки.

Я подумала: «Боже, насколько же мне было легче служить: среди друзей, в своём взводе, с переливами гармони в минуту затишья и письмами из дому тем, чьим родным посчастливилось выжить».

Если бы в комнате горел свет, я бы не рискнула произнести то, что пришло на ум, но темнота располагала к откровенности, и я сказала:

– Знаешь, тебе надо помолиться.

– Помолиться? Зачем? – Она усмехнулась одними губами. – Одно время я верила в Бога, молилась, просила, а потом поняла, что всё напрасно.

– Почему?

Я поправила платок, сползающий с плеч, чувствуя под рукой тепло Лениной кожи.

Она резко вскинула голову:

– Потому что Степан погиб, и верить стало бессмысленно.

– А я молюсь за маму с бабусей, за их Царствие небесное, – шепотом призналась я после долгой паузы, и на мои слова луна одобрительно размазала по оконному стеклу блики золотистого света.

Лена вздохнула:

– Молись, если можешь. А я не могу ни верить, ни радоваться.

Я подумала, что после гибели мамы и бабуси тоже долго не могла радоваться, словно бы грудь придавило могильной плитой. Тогда от полного отчаяния меня удержали в седле ненависть к врагу и цель раздавить фашистскую гадину. Я ела, пила, работала, улыбалась однополчанам, но камень в груди лежал недвижимо, до тех пор, пока однажды я не поняла, что после большого горя надо учиться радости так, как первоклашки учат буквы – понемножку, с азов, шаг за шагом. Главное понять, что настоящая радость заключается не в покупках дорогих вещей или повышении по службе – такая примитивная радость легко разрушается и перерастает в злобу. Истинная радость не продаётся и не покупается – она подарена нам синевой небес и полётом птиц в лучах солнца, смехом ребёнка, кипенным цветением яблонь и шелестом опавшей листвы в осеннем лесу, зимними сумерками, когда темно-синие тени простёгивают снежное полотно ледяными иголками – морозно, вьюжно, но ты точно знаешь, что вслед за зимой обязательно наступит весна в нежной россыпи первых подснежников. И неважно, старый ты или молодой, богатый или бедный – истинная радость отсыпана всем одинаково, надо только уметь услышать её и увидеть.

Некоторое время мы сидели в тишине уснувшего барака. По голым ногам тянуло сквозняком.

– Давай на боковую, – нарочито грубым тоном сказала Лена, – а то, понимаешь, разнюнились, а нам вставать ни свет ни заря.

– Давай.

Прежде чем уснуть, я долго лежала с открытыми глазами, и воспоминания прошлого бесконечной вереницей тянулись вослед за светом холодной луны.

* * *

На изломе зимы в городе установилась пасмурная серая погода с набухшими дождём тучами.