— И этот порядок требует, чтобы сучье Сопряжение утюжило миры с разумной жизнью⁈ Топило наши города в крови⁈ — рычу я.

— Ах, если бы дело было лишь в городах… — Сильфир лишь печально улыбается. — Сейчас мой клан оккупирует всю вашу планету. Маравах и Хедемора сгорают в огне. Мумбаи похоронен под обломками. Даже Во́лос вот-вот падёт. Фритаун, несмотря на все ваши усилия, будет повержен. Земля уже потеряна для вас. Прости, но таковы факты. Возможно, ты не понимаешь как это произошло? У вас есть золотая провидица? У нас тоже. Это редкий, но не уникальный ресурс.

Тяжёлое чувство опустошения накатывает на меня удушливой волной. Всё напрасно? Бесполезная борьба обречённых, бесцельно кричащих в пустоту?..

Танцор продолжает говорить, и в его голосе слышится искреннее сожаление:

— Верьте мне, друзья, ибо мне не доставит радости ваша гибель. Но таковы правила игры. И мой народ не может противостоять Сопряжению в одиночку. Поэтому я… Мы все обязаны поддержать сильнейшего. Того, чей голос звучит громче всех. Иначе наши миры исчезнут, как и ваш.

Во взгляде собеседника я вижу то же самое выражение, что и у всех предателей до него — желание оправдать свою слабость высокими словами о спасении народа. Всегда одно и то же. «Мы не могли иначе», «Нас вынудили», «Мне приказали!..», «Это был единственный выход».

— Когда-нибудь, — медленно цежу я сквозь зубы, — твой народ поймёт, что ты не спас его, а обрёк на вечный позор. Что вместо борьбы ты выбрал роль покорной собаки, виляющей хвостом перед новым хозяином. И поверь мне, это клеймо предателей не смоют никакие красивые слова о «правилах игры».

Мои слова неприятны Сильфиру, но он не скатывается до прямых оскорблений.

— Я дам вам время на короткую молитву, — роняет он, молниеносным движением выхватив клинок из ножен и прижав на миг ко лбу. — И пусть ваши боги встретят вас, как героев.

С трудом перевожу взгляд на своих товарищей. Усталые, посеревшие от потери крови лица. Потухшие глаза, в которых плещется тоска обречённых.

Они понимают. Знают, что это конец.

Стискивают зубы и оружие. И всё равно приняли решение идти за мной до конца.

В эту секунду глухая ненависть и горечь поражения достигают своего пика. Что-то обрывается у меня внутри. Словно невидимая рука сжимает сердце ледяными пальцами, а в голове набатом звучит безжалостное «поздно, всё поздно». Мы проиграли, и теперь остаётся лишь смотреть, как рушится всё, ради чего мы сражались.

В такие моменты ищешь хоть что-то, за что можно ухватиться. Что-то, что не даст сломаться.

Я вспоминаю Накомис.

Её тихий голос, шепчущий строчки из одного короткого стихотворения, в ту ночь, когда я признался, что не активирую Регрессию, потому что заслуживаю смерти. Потому что подвёл брата.

Я буквально слышу, как она вновь нараспев читает его.

«Надежда» — чудо с перьями,

Сокрытое в душе.

Её мелодия без слов

Во мне давно уже.

Особо сладостно она

Звучит во время шквала;

И в бурю трель была слышна,

И в холод согревала.

Со мной, куда бы ни пошла,

И как бы жизнь ни била…

При том ни разу у меня

И крошки не просила.

Мой мозг хватается за это воспоминание, как утопающий за соломинку. Картинка стоит перед глазами так ярко, словно всё случилось лишь вчера.

Мелодия надежды не стихает даже в самые тёмные времена.

Я видел её в глазах Аланы, отдавшей свою жизнь, чтобы спасти Хва-ён и Шелли. Я слышал её в голосе Горгоны, мечтавшей увидеть свою семью хотя бы на том свете. Я чувствовал её в прикосновении Драганы, вставшей ради меня на пути той, кто притеснял её всю жизнь.