Мужчина достаёт из кармана пару амулетов на цепочке, — вероятно, нечто ценное, судя по тому, как бережно он их держит.

— Мы победили. Миллиарды больше не гибнут на потеху толпе, но почему… почему у победы такой горький вкус? Разве не за это я бился раз за разом? Разве не для этого проливал кровь и умирал?

Шумный вдох разрывает тишину.

— За семь жизней мне пришлось принести множество жертв. Пойти на множество страшных шагов. И всё же… Самая тяжёлая вещь, которую мне нужно теперь сделать, — произносит он наконец, обессиленно опираясь спиной на надгробие, — это принять… принять, что я не смогу спасти тебя.

Бережно он кладёт реликвии у основания памятника, словно возвращая частицу ушедшей за грань.

Дождь стихает так же внезапно, как и начался. В воздухе возникает запах влажной земли и каменных плит.

Мужчина кладёт ладонь на своё плечо так, словно прижимает к нему чью-то руку. Горечь и печаль постепенно уходят с его лица, сменяясь выражением покоя — не безмятежного счастья, но спокойного принятия.

В наступающей темноте его фигура кажется частью памятника — застывшей, каменной, несломленной, несмотря на всю тяжесть мира, которую он несёт на своих плечах.

— Прощай, Покахонтас. Однажды снова увидимся.

Позади пара амулетов слабо поблёскивает в лунном свете, как последний дар тому, что навсегда осталось в прошлом.

Как обещание, наконец исполненное.

Эпилог 2

Пустынно-степная местность обманчиво безжизненна. Ветер гоняет пыль по потрескавшейся земле, изредка шевеля редкие пучки жёсткой травы. Небо — цвета выцветшей джинсы, с едва заметными клочками облаков. Но всё же это — её дом.

Гилеад — загадочная планета контрастов. На горизонте высятся причудливые скальные формации — массивные колонны и арки, созданные миллионами лет эрозии. Они напоминают руины древнего храма, где неведомые боги когда-то вершили свой суд. Воздух здесь сухой и теплый, с лёгким привкусом металла и озона, словно после далёкой грозы. Сквозь истончённую атмосферу даже днём видны две луны — бледные призрачные диски, зависшие в небе как неусыпные стражи.

Кое-где среди потрескавшейся почвы пробиваются уникальные ярко-синие растения с мясистыми стеблями, накапливающие драгоценную влагу. Они цветут редко, но когда это происходит, пустыня на несколько дней преображается в море сапфировых огней. Горгона как-то рассказывала, что в былые времена это зрелище привлекало путешественников со всех окрестных земель.

Склеп в разрушенном поместье Локвудов выглядит неожиданно целым среди полуразвалившихся стен дома. Время и война пощадили это место. Возможно, Ган оберегал его, оказав хотя бы эту милость своему павшему Стрелку…

Само двухэтажное здание из песочно-золотистого камня с высокими окнами и изящными колоннами построено в классическом стиле. Сейчас от него остались лишь обугленные стены и обвалившиеся перекрытия. Западное крыло полностью разрушено, словно гигантская рука смахнула его с лица планеты. Восточное — сохранило остатки каменной лестницы, ведущей в никуда. Среди руин проглядывают фрагменты прежней роскоши: осколки витражей, переливающиеся в солнечных лучах; обрывки гобеленов, трепещущие на ветру; почерневшая от огня, но всё ещё узнаваемая статуя всадника в центре того, что когда-то было внутренним двором.

Я стою перед стеной с рядом ниш, заполненных урнами. По соседству с четырьмя из них появилась новая — пятая. В моей руке отдаётся нехарактерная тяжесть терновой гирлянды остролиста. Каким-то чудом эти ягоды пережили путешествие с Земли сюда — такой же багряно-красные, как в тот день, когда я видел восхищение в обычно холодных глазах Горгоны.