Никуда ты не поедешь — и ты знаешь это лучше всех. Когда-то ты намыливался в Калифорнию. Потом был Нью-Йорк. Теперь вот ни с того ни с сего Прага. Что на очереди? Тимбукту? Давай поспорим на что хочешь: через десять лет ты будешь сидеть на этом же стуле и плести все ту же чушь про Прагу — только Прага будет иначе называться.
— Оставь его в покое, Дайан, — вмешался бармен Фил Ламфир. — Если Бен собирается в Прагу или еще куда — почему бы ему и не уехать?
Очевидно, и на моем лице было такое выражение, что Дайан потупилась и стала сосредоточенно возиться с пачкой сигарет. Она почувствовала, что перешла опасную границу. И теперь боялась встретиться со мной глазами.
— Ладно, Бен, — сказала она наконец, — не лезь в бутылку. Мы просто хохмили.
Она зажгла сигарету — жеманным жестом, в стиле Барбары Стэнвик. Точнее, она воображала себя элегантной Барбарой Стэнвик. А на деле походила на распустеху Мей Уэст.
— Ну как? Проехали? Опять друзья?
— Нет, — сказал я.
— Может, сегодня ночью мне заглянуть к тебе в участок? У меня дома тоже нестерпимая жара.
Лоунс и Берк, естественно, разразились насмешливыми воплями. Даже Морис и тот гоготнул за своим необъятным козырьком.
— Дайан, приставать к шерифу, когда он при исполнении, — преступление.
— Отлично! Тогда пусть он меня арестует.
Дайан протянула руки — как для наручников. Мужчины опять бурно отреагировали.
Мы с Морисом проторчали в «Сове» еще час или больше. Фил разогрел для нас пару замороженных мясных пирогов. Морис глотал так жадно, что я испугался, как бы он не проглотил и вилку вместе с пирогом. Я предложил ему половину своего, но он отказался. Тогда я эту половину взял с собой, и Морис слопал ее в участке. Ночь он провел за решеткой. В камере вполне сносный матрац и ниоткуда не дует — словом, ночлег ничуть не хуже, чем в его дырявом домишке.
Дверь камеры я оставил открытой — чтобы Морис мог при необходимости сходить в туалет. Зато я придвинул стул к входной двери и расположился спать так, что ноги лежали на этом стуле. Не разбудив меня, Морис не смог бы выйти. Разумеется, я не боялся, что Морис кого-нибудь покалечит. Но если он улизнет, где-нибудь надерется и покалечит себя — отвечать мне. Ведь официально он находится под предупредительным арестом. Так что лучше перестраховаться.
До трех ночи я просто сидел на стуле, придвинутом к входной двери. Сидел и слушал спящего Мориса.
Во сне он производил столько звуков, сколько иной бодрствующий за день не производит.
Он и храпел, и сопел, и пердел, и разговаривал, и фырчал.
Но, конечно, не давали мне спать в ту ночь не столько заботы о Морисе, сколько совсем другие проблемы.
Я твердо решил выбраться из Версаля, отлепить эту липучку, которая пристала к моей ноге. И оттягивать больше нельзя.
Теперь или никогда!
2
На следующее утро я наблюдал, как детишки переходят шоссе номер два по пути в начальную школу имени Руфуса Кинга.
Я каждого приветствовал по имени — чем очень гордился. Малыши пищали в ответ:
— Здрасте, чиф Трумэн!
Один мальчуган спросил:
— А что с твоими волосами?
Он говорил в растяжечку: «воолоосаами».
А с моими волосами произошло то, что я так и заснул, сидя на стуле, и проспал до утра, прижавшись затылком к двери. Отчего волосы на затылке стояли дыбом. Причесаться мне как-то не пришло в голову.
Я напустил на себя строгий вид.
— А вот как арестую тебя — будешь вопросы задавать!
Мальчишка хихикнул и засеменил прочь.
Первое дело с утра — в Акадский окружной суд, где шерифы из ближайших городков отчитываются о произведенных арестах. |