— Клянетесь могилой вашей матери?

— Клянусь могилой моей матери.

— Ну так и я вам признаюсь: прокурора не я убил.

— Вы именно это «признание» желали мне сделать — что вы невиновны?

— Да.

— А почему вы этой чести удостоили именно меня, а не любого другого офицера полиции?

— Чтоб ты, козел, врубился, где находишься. Это Бостон. Край непуганых полицейских.

— Вы хотите сказать, что тут любого… независимо от вины… — поначалу растерялся я. Потом нашелся: — Нет, Харолд, против вас на этот раз улик достаточно. Ничего не подстроено.

Брекстон скептически усмехнулся, наклонился в мою сторону и, звякнув наручниками, поставил подбородок на руки.

— Дай-ка я тебе кое-что расскажу про жизнь, — сказал он доверительным тоном. — Эти крысы не нуждаются в доказательствах. Они улики фабрикуют задним числом.

Мы несколько секунд молча смотрели друг другу в глаза. Если бы не угреватый нос, он мог бы сойти за красавца. Хотя я плохо разбираюсь в мужской красоте, а тем более в красоте афроамериканцев.

— Ладно, заканчивай свою анкету, собаченыш.

Я прекрасно понимал, что «собаченыш» означает не что иное, как «сукин сын».

Однако для типа вроде Брекстона, который вырос и живет в перманентной войне с полицией, этот «собаченыш» был потолком ласкового обращения к собаке-копу. Стало быть, я им — уважаем!

— Вы были в штате Мэн?

— Какого хрена мне делать в тамошних степях?

— Это равнозначно «нет»?

— Равнозначно.

— Вы были знакомы с Робертом Данцигером?

— Разумеется.

— На почве чего?

— Да он мне раз пятьдесят всякие дела навешивал!

— Как вы относились к этому?

— Прямо тащился от такого его внимания!

— Отвечайте на вопрос серьезно. Как вы относились к тому, что Данцигер по разным поводам допрашивал вас снова и снова?

— А вам бы как такое понравилось?

— Зависит от обстоятельств.

— Верно сказано. Прокурор делает свою работу, ясно. Тут ничего личного. И я против него лично ничего не имел. А что время тратить на болтовню с прокурором жалко — так за это срок не дают.

Брекстон отлично понимал, что вопрос с подковыркой. И отвечал на него даром что не литературным языком, но юридически корректно.

Брекстон на протяжении всей беседы держался весьма дружелюбно. Даже немного по-отечески по отношению ко мне. Видимо, такова была его тактика при общении с полицейскими. Надеть лживую личину симпатии и дружелюбия, установить человеческий контакт. Хоть он и назвал меня разок «козлом», даже это было не больше чем фамильярность, еще один штришок «товарищества».

Однако меня не мог не раздражать его тон — высокомерный, поучающий. Возможно, он ощущал мою неопытность, мою скованность. За свою жизнь Брекстон успел пообщаться с десятками, если не с сотнями полицейских и видел меня насквозь, со всеми моими потугами выглядеть солидным, знающим и проницательным.

— Где вы находились в ночь со вторника на среду, когда был убит Рей Ратлефф?

— На вечеринке в Гроув-Парк. Там было человек двадцать. Хотите знать их имена?

Я положил перед ним лист бумаги и ручку.

Он быстро написал столбик фамилий.

— Еще что? — спросил Брекстон, возвращая листок.

— У меня все. А вы хотите что-нибудь добавить к сказанному?

— Я доволен, что поговорил с вами лично.

— Почему?

— Потому что мы друг другу нужны.