Я обратился за советом к Джону Келли, который до сих пор безмолвно слушал нашу перепалку.

— Бен, решай сам. Если сочтешь нужным не вмешиваться — никто тебя не принудит, никто не осудит.

— Осудить, может, и не осудят, да только засудят, — угрюмо пошутил я. — Ладно, опоздал я с этого поезда спрыгнуть — стало быть, судьба дальше ехать.

— Вот и хорошо, — сказала Кэролайн. — Керт ждет внизу, в машине.

Она вытащила из стопы одежды белую новенькую сорочку и протянула мне.

— Одевайся. Все на тебе было в крови. Особенно рубаха.

— Спасибо за хлопоты. Сколько я должен?

— Нисколько, если поможешь с Брекстоном.

Она говорила со мной сухо, «на автопилоте», без души.

Я досадливо крякнул и стал выбираться из постели.

— Слушай, Кэролайн, будь ты человеком! Можно мне поговорить с тобой минуту-другую наедине? По-людски поговорить?

Джон Келли тут же подхватился и стал извиняться — дескать, у него дела, ему нужно идти.

— Сиди! — прошипела Кэролайн.

Ее отец блеснул глазами, но покорился.

— Ладно, все ясненько, — сказал я. — Спасибо за шмотки.

Кэролайн достала сорочку из пакета и развернула ее.

— Подставляй руки. — По ее лицу скользнула улыбка — первая за утро, и она добавила: — Хотя, как правило, это привилегия не прокурора, а адвоката — надеть последнюю чистую рубаху на приговоренного убийцу.

30

В отделе по расследованию убийств нас четверых — Эдмунда Керта, Джона и Кэролайн Келли и меня — поджидали Гиттенс и Лауэри.

На Лауэри был другой роскошный костюм — уж не помню какого цвета — и соответствующие туфли. Он приветствовал меня мрачным кивком головы.

Зато Мартин Гиттенс крепко пожал мне руку и осведомился о самочувствии. Приятно, черт побери. В последнее время у меня наблюдался острый дефицит положительных эмоций.

Возможно, драма в церкви опять растопила сердце Гиттенса по отношению ко мне.

Возможно, он уже одумался и больше не верит в то, что именно я убил Данцигера.

Как-никак я пролил кровь в борьбе с преступниками. И, надеюсь, хоть этим какое-то уважение заслужил!

Так я тогда думал. Опять-таки весьма наивно.

Мы прошли в заставленную аудио- и видеоаппаратурой комнату. Отсюда, через прозрачное с нашей стороны зеркало, было видно соседнее помещение — кабинет для допросов.

Лауэри предупредил меня:

— Мы будем присутствовать с этой стороны. Плюс ваша беседа будет записываться.

Через несколько минут двое полицейских ввели в кабинет для допросов Брекстона. На нем были свободные джинсы и фланелевая сорочка. Из-за ножных кандалов он двигался короткими шажками гейши. Когда он сел, один из полицейских приковал его ногу к железной ножке стола, намертво закрепленного на полу. Брекстон повернул голову в сторону зеркальной стены. Казалось, он наблюдает за нами.

Сутки назад я видел Брекстона, но разглядеть его как следует мог только теперь.

Вроде бы никакой преступной ауры. Парень как парень. Щупловат. Не слишком высокий — метр семьдесят, а то и меньше. Правда, мускулистый. Все его телодвижения и мимика в считанные секунды указывали на уличное детство — шпана! И все же, несмотря на явную «приблатненность», он обладал неким «начальственным взглядом». Заметно, что он играет в «крутого». И с ролью неплохо справляется. Любопытно, какой он среди своих? Совсем не играет? Или тоже играет? Или еще больше играет?

— Чего ждем, ребята, поехали! — сказал Брекстон, обращаясь к зеркальной стене.