— И не раз.

Мэтью не мог себя заставить сказать своему собутыльнику, что и без того это знал.

— Ну, вот так, — заявил Грейтхауз, хотя Мэтью не очень понял, что в этом разговоре «так» и как именно «так». Они то говорили о Слотере, то сразу же о приключениях Грейтхауза в индейской деревне. Мэтью казалось, что Грейтхаузу там понравилось — когда он понял, что из этой глуши вернется.

Сидели они в таверне «С рыси на галоп» на Краун-стрит. Это был первый вечер после возвращения Мэтью, и милостью хозяина таверны Феликса Садбери Мэтью сегодня кормили и поили за счет заведения. Многие пришли поздравить его с возвращением, в том числе Ефрем Оуэлс и его отец Бенджамин, Соломон Талли, Роберт Деверик и Израиль Брандьер. Мэтью вежливо, но твердо отказывался говорить что бы то ни было, кроме того, что преступник, за которым их с Грейтхаузом послали, мертв. Дело закрыто. «Ха, для „Уховертки“ бережешь?» — спросил Израиль, но Мэтью сказал, что больше этих захватывающих историй в листке Мармадьюка не будет, и предложил поклясться на Библии, если ему не верят.

Вечер шел своим чередом, интерес к делам Мэтью таял, поскольку он все также не пускался в разговоры, и посетители отплывали от него прочь, отвлеченные собственными заботами. Мэтью все же отметил, что на него косятся люди, которые думали, что знают его насквозь, и пытаются понять, что же изменилось в нем за месяц странствий.

Одно изменилось точно: теперь он куда больше верил в призраков, потому что сегодня днем видел на улице и Прохожего По Двум Мирам, и Ларк Линдси. Несколько раз.

И даже сейчас, сидя с Грейтхаузом и допивая третью рюмку, был уверен, что кто-то сидит справа и позади от него. Если чуть повернуть голову, можно рассмотреть уголком глаза индейца с черной краской на лице и в перьях, выкрашенных темно-зеленым и индиговым, привязанных к пряди на голове кожаным шнурком. Конечно, если посмотреть прямо, то Прохожего там не было, но уголком другого глаза можно было увидеть белокурую девушку, стоящую у столика, где играли в шахматы Ефрем Оуэлс и Роберт Деверик.

«Я привел их с собой сюда», — подумал он. Сколько они здесь захотят остаться — сколько будут тут оставаться, — он не знал. Но они были его друзья, как и многие другие, и он был им рад.

— На что это ты все время косишься? — спросил Грейтхауз.

— На тени, — ответил Мэтью и объяснять не стал.

Придя в тот день к дому Григсби, когда Том уже сел на «Золотой глаз», Мэтью постучал в дверь, и Берри ему открыла. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Он разглядывал ее, стоящую в солнечном свете, вспоминая, как думал, что умрет во тьме, а она будто застыла с его именем на губах. А потом она завопила: «Мэтью!» — и потянулась к нему, а ее дед издал жуткий рев, отталкивая ее в сторону и сжимая Мэтью в сокрушительных объятиях.

— Мальчик мой! Мальчик мой! — орал Мармадьюк, и большие синие глаза светились в рамках очков, и тяжелые белые брови дергались на лунном круглом лице. — Мы боялись, что ты погиб! Господи, мальчик мой, заходи! Все-все расскажешь!

Все-все — это было как раз то, что Мэтью решительно был настроен не рассказывать, даже когда Мармадьюк поставил перед ним на столе бисквиты с медом и кружку горячего рома. Берри села рядом, очень близко, и Мэтью не мог не заметить и не ощутить, что ему приятно, когда она то и дело кладет ему руку на руку или на плечо и поглаживает, будто хочет убедиться, что он настоящий и не развеется как сон.