Он выглядел сломленным. Они спросили, действительно ли он хочет вернуться к работе, и, когда он поднял на них свои покрасневшие глаза, все увидели, что в его взгляде светится счастье.

Чем больше они узнавали друг друга, тем труднее им было понять друг друга. Так всегда бывает.

Когда они вышли из Главного штаба борьбы, Йельм увидел, что Сёдерстедт подошел к Нурландеру, обнял его и что-то проговорил. Тот громко и от души рассмеялся.

Сказано было немногое, никаких новых шагов предпринято не было. Они работали, исходя почти исключительно из той гипотезы, что серия убийств окончилась и что список бизнесменов Швеции сократился только на три имени: Куно Даггфельдт, Бернард Странд-Юлен и Нильс-Эмиль Карлбергер.

Но они ошибались.

Глава 19

Шершавый дымок рассеялся, резкий запах исчез. Человек наконец упал и затих. На этот раз потребовалось чуть больше времени. День был долгим. Сейчас уже ночь. Ночь в гостиной.

Когда первые звуки фортепиано начинают скользить по комнате, он сидит на диване, откинувшись, и смотрит на человека. Звуки фортепиано перебегают вверх и вниз, вперед и назад. Вступает саксофон и подхватывает мелодию. Тот же шаг, та же маленькая прогулка.

Саксофон играет свое, фортепиано кротко подыгрывает на заднем фоне, а человек начинает шевелиться и вроде бы приподнимается с пола. Саксофон делает арабеску вне тональности, человек стоит, согнувшись, посреди темной комнаты. Саксофон умолкает, затем ударяет вновь и уходит выше на следующий круг. Кровь бежит из раны на голове человека. Он бьет кулаком прямо в живот той темноте, что перед ним. Когда пианино умолкает, он наносит еще один, более сильный удар в живот темноты.

Это похоже на пантомиму, на своеобразный танец смерти.

Yeah, u-hu. Первый удар. В колени.

Саксофон взбирается вверх, к своим высотам, все быстрее. Ай! Второй удар. В пах.

Такая вот хореография. Каждый удар в невидимое тело темноты, каждый выпад предопределены заранее и наносятся в правильное место.

Он видел это уже много раз.

А когда врываются аплодисменты, наступает время нокаута. Публика перешептывается, фортепиано умолкает. И — удар. Зубы темноты выбиты, язык мешает их во рту, словно кашу. Вот так.

Фортепиано начинает свои неловкие пассажи. Затем раскрепощается. Звуки все более свободны, все более прекрасны. Сейчас он уверен в том, что они прекрасны. Он целится в лежащую на полу темноту. Бьет раз, два, три, четыре раза. Фортепиано неуверенно поет.

Темноты больше нет.

Басы исчезают. Снова фотрепиано. Как в самом начале.

Человек наносит пятый удар, когда в прихожей хлопает дверь.

— Папа? — слышится девичий голос.

Человек падает на пол и лежит неподвижно. Как в начале.

Его уже нет в комнате, его уже нет в доме, его уже нет в саду.

Он уже так далеко, что не слышит душераздирающего крика.

От него он и бежал.

Глава 20

Гуннар Нюберг вскочил со своей двуспальной кровати в трехкомнатной квартире района Нака. Вигго Нурландер откинул одеяло на простой складной кровати в трехкомнатной квартире на Банергатан. Черстин Хольм заставила себя встать с матраса на полу в маленькой квартирке бывшей невесты бывшего жениха в Брандбергене. Хорхе Чавес пришел в себя на откидном кухонном столике в своей комнате (полный пансион, угол Бергсгатан и Шеелегатан), где он заснул с бокалом вина в руках, упав лицом в тарелку с остатками ужина. Арто Сёдерстедт поднялся со своего кресла в квартире на Агнегатан и отложил в сторону очки. А Пауль Йельм подскочил дома в Норсборге на своей неуютно просторной двуспальной кровати.

Ян-Улов Хультин был раздосадован. Он поджидал их на кухне дома в Рёсунда, Сальтшёбаден.

Последним из всех явился Чавес, который выглядел бессовестно свежо, ночной цветок посреди черной, как смоль, майской темноты.