Хультин остановил запись.

— По одному, — спокойно распорядился Хультин, удачно проигнорировав тот факт, что двое из семи членов «Группы А» могут и ошибаться.

— Это классика джаза, — сказал Чавес после того, как Хольм кивнула ему. — Квартет Телониуса Монка. Монк на фортепиано, Джонни Гриффин на тенор-саксофоне, Ахмед Абдул Малик на басах, а на ударных… как его там?

— Рой Хайнз, — подсказала Черстин Хольм.

— Да, именно он, — согласился Хорхе. — По этой композиции и диск был назван «Мистериозо», она идет седьмой и последней, насколько я помню. Длиной в десять-одиннадцать минут. Изумительная игра Гриффина и маэстро Монка за роялем. И как обычно, сам же Монк ее и написал. Ну, что еще добавить?

Черстин Хольм проговорила:

— Все композиции на этом диске записаны волшебным вечером лета 1958 года в классическом джазовом клубе «Файв Спот Кафе» в Нью-Йорке. На CD-диске добавили две композиции, записанные на более раннем концерте тем же летом. Первая из них — тоже прекрасный образец джаза — называется «Около полуночи». Мы услышим, делал ли наш убийца запись с CD-диска или оригинальной пластинки. Если с CD, то «Около полуночи» будет идти сразу за «Мистериозо».

Она промотала кассету до заключительных фортепианных и саксофонных пассажей из «Мистериозо». После аплодисментов и свиста послышалась новая композиция, гораздо более хаотичная, экстатическая, словно бы созданная в приступе очень странного вдохновения. «Как будто и не музыка вовсе», — подумал не слишком сведущий в джазе Йельм. Саксофон и фортепиано точно поддразнивали друг друга, создавая то ли шедевр, то ли хаос. Йельм не мог понять.

— Ну и ну, — удивился Чавес. — Это совсем не «Около полуночи».

— Это я никогда не слышала, — сказала Черстин Хольм. — Странно.

— Что это означает? — спросил Хультин.

— Возможно, он записал следом что-то совершенно другое, — с сомнением в голосе протянул Чавес.

— Хотя это Монк, — уверенно проговорила Хольм. — Эта цепочка минорных тональностей. Точно он. Ему приходится почти распластываться на клавиатуре.

— А звучит как продолжение, — сказал Йельм, ожидая, что эксперты накинутся на него. — Между ними даже нет звукового шва.

— И вправду нет, — удивленно согласился Чавес. — Либо наш убийца хорошо микширует записи, либо…

— Либо же, — вставила свое мнение Хольм, — это совершенно уникальное исполнение.

— Откуда вы все это знаете? — воскликнул Йельм.

— Знаешь, как говорят джазовые музыканты? — ответила Хольм. — Those who talk don’t know, those who know don’t talk.

— У меня есть земляк, чилиец, — сказал Чавес, и Йельм заметил, что впервые слышит от него название его родины, — который чертовски здорово разбирается в странных джазовых композициях. У него маленький магазинчик музыкальных дисков в Ринкебю. Мы можем подъехать туда утром.

У Хультина, как всегда, был уже готов план. Он сказал:

— О’кей, поскольку это наша наиболее надежная нить, то за нее потянете вы трое, Хольм, Чавес и Йельм. Но когда чилиец вынесет свое резюме, ты, Хорхе, вернешься к расследованию версии о высших эшелонах. Думаю, все же именно там нам надо искать. Хотя и очень возможно, что сегодняшнее убийство напрочь вычеркивает из списка бизнес-направление, — сказал он, повернувшись к Сёдерстедту, который совсем не выглядел разочарованным.