— Вот с одеждой у меня и впрямь неважные дела, — Эрот, осушив две чаши подряд, с критическим видом стал рассматривать свой видавший лучшие времена хитон. — Заплаты ставить негоже, я всё-таки известный кифаред, а купить новый, увы, не на что… — он бросил быстрый и пронзительный взгляд на приятеля, тут же сделавшего вид, что внимательно прислушивается к разговору воинов спиры, сидящих рядом. — Впрочем, я не ропщу… — рапсод потупился и тяжело вздохнул — чересчур громко, чтобы это могло быть похоже на настоящие терзания. — Никто меня не понимает, никому я не нужен… — на этот раз Эрот постарался — в его тихом скорбном голосе прозвучали трагедийные ноты, а на глаза навернулась слеза.

Мастарион, конечно же, всё слышал и почувствовал глубокое раскаяние. Ругая себя последними словами за чёрствость, он повернулся к Эроту и начал подыскивать подходящие выражения, чтобы уверить друга и брата по вере в своём благорасположении к нему. Но сказать так и не успел — чья-то крепкая рука схватила его за шиворот, и грубый хрипловатый голос прорычал:

— Эй, ты, толстяк! Я не люблю, когда меня подслушивают.

Перепуганный Мастарион втянул голову в плечи и пролепетал, обращаясь к разгневанному фракийцу, воину царской спиры, возвышавшемуся над ним, как скала:

— Н-нет… Кто, я?

— А здесь есть ещё такая толстая образина, как ты? — фракиец был пьян и явно нарывался на скандал.

— Клянусь всеми богами олимпийскими, у меня даже помыслов таких не было! — возопил Мастарион, бросая молящие взгляды на невозмутимого рапсода.

— Вышвырни этого борова вон, — посоветовал скандалисту его товарищ с суровым надменным лицом и длинными чёрными усами.

— Я не думаю, что это разумное решение, — неожиданно прозвучал твёрдый и сильный голос Эрота. — Этот человек — гость города, ваши разговоры его не интересуют, потому как здесь он никого не знает.

— А это что за птица? — удивился первый фракиец. — Послушай, Ксебанок, по-моему, наша харчевня стала напоминать притон для всякого нищего сброда, — обратился он к черноусому.

— Как ни прискорбно это сознавать, но ты прав, — меланхолично ответил ему Ксебанок. — Гони и другого в шею.

— Можете спокойно продолжать вашу трапезу, — сказал, поднимаясь, Эрот. — Мы уже уходим, — он наморщил нос и пробормотал с таким расчётом, чтобы его услышали фракийцы: — Мастарион, здесь и впрямь кое от кого несёт, как от дохлятины. Идём отсюда прямо в термы, иначе нас будут облаивать все сторожевые псы.

— Ну-ка, постой! — скандалист схватил Эрота за локоть. — Кто это здесь дохлятина?!

— Прости меня, Мастарион, но я очень не люблю хамов и дураков, — с этими словами рапсод взял с полки керамическую ойнохою и, благодушно улыбаясь, вдруг с силой, которую трудно было угадать в его невысоком худощавом теле, опустил её на голову фракийца.

Забияка отшатнулся, а затем медленно, будто во сне, опустился на пол; похоже, он потерял сознание.

Его приятели от неожиданности застыли с открытыми ртами, будто их хватил столбняк. Эрот дружески помахал им и, подталкивая совсем потерявшего способность что-либо соображать Мастариона, неторопливо направился к выходу.

Первым опомнился Ксебанок. Побледнев от ярости, он одним прыжком догнал рапсода и с диким визгом вскинул меч над его головой. Эрот молниеносно отшатнулся, и длинный широкий нож будто сам выпорхнул из складок хитона в его руку.

Но Ксебанок так и не смог опустить клинок на ощетинившегося рапсода — железные пальцы Пилумна сжали его запястье, и меч звякнул о плиты пола.