— Короче говоря — пьянствовал, — перебила его Камасария. — О, Великая Матерь Кибела, за что такие беды на мою голову? Он вылитый дед, — с неожиданной злобой сказала она, вперив внезапно загоревшиеся гневом глаза в лицо Амфитона, будто именно он был виновником несчастий царской семьи. — Такой же забулдыга и нечестивец.

— Осмелюсь сказать, ваш внук и впрямь не пошёл в своего отца… — осторожно молвил евнух, пытаясь перевести столь опасный разговор в иное русло.

— Да, — смягчилась старуха; её глаза влажно заблестели, подёрнулись слезой. — Мой сын Перисад Филометор — великий воитель и рачительный государь. Разве при нём могли эти негодные номады что-либо требовать? А теперь они хозяйничают в нашей хоре, как у себя дома. Жгут поля, разрушают поместья, угоняют скот. И что? А ничего: царь пьянствует и блудит с уличными девками, гоплиты разжирели от безделья, слоняются по городу, как сонные мухи, ремесленники бунтуют — им, видите ли, не нравятся налоги — рабы злословят и отказываются повиноваться надсмотрщикам, а военачальники мирно почивают на пуховиках и подсчитывают барыши от тайных сделок с чужестранными купцами, которым продают воинские припасы и перекупленных в Танаисе рабов. Фу, мерзость!

— Вчера в столицу приехал наместник меотов Хрисалиск. Его усадьбу едва не захватили разбойничающие беглые рабы, и он хочет потребовать дополнительный отряд гоплитов и метательные машины.

— Этот отъявленный лжец? — фыркнула Камасария Филотекна. — На своём полуострове он как у бога за пазухой. Беглые рабы… — она хихикнула. — Ему просто не хватает воинов, чтобы выловить беглецов и продать по сходной цене колхам. А метательные машины нужны для отвода глаз. Скажи стратегу, пусть гонит его в три шеи. И не забудь посмотреть, какие подарки он привёз мне и царю, — сварливо добавила царица.

— Будет исполнено, о мудрейшая, — поклонился евнух.

— Что у тебя ещё?

— Главный жрец храма Аполлона Асклепия святейший Стратий просит твоего милостивого соизволения преподнести тебе дары…

— И в очередной раз что-либо выклянчить, — подхватила царица, наморщив некогда тонкий, красиво очерченный нос, теперь больше похожий на ястребиный клюв.

Евнух в ответ только вздохнул и выразительно развёл руками.

— Пусть войдёт. А ты приготовь всё необходимое для жертвоприношения Матери Кибеле. Я пойду в святилище ближе к вечеру. Буду молиться, чтобы вернуть её благосклонность к моему заблудшему внуку, — в её голосе чувствовалось сомнение.

Амфитион низко склонил голову и попятился к выходу. Его глаза лукаво блеснули — вдовствующая царица не отличалась большой набожностью, но никогда не упускала удобного случая появиться среди подданных во всём блеске царственного великолепия, обычно одетая в пурпур, украшенный золотыми бляшками и дорогими каменьями. Её надменное лицо, похожее на маску мима из-за толстого слоя краски, издали казалось молодым и нестареющим, и богобоязненные матроны мысленно творили молитвы и заклинания против злых духов: в удивительной и непонятной для них вечной молодости древней старухи им виделись козни потусторонних сил. По этой причине её побаивались и придворные, к тому же с ними она была крута и коротка на расправу.

— Но прежде позови служанку, пусть захватит мази и притирания, — приказала вдогонку евнуху царица. — А Стратий немного подождёт. Подай ему вино и фрукты.

Евнух мысленно возопил: уж он-то знал, сколько придётся ждать его старому приятелю Стратию. Впрочем, в приказе повелительницы не было ничего необычного — её непоследовательность и капризы давно вошли в поговорку среди знати Боспора.

Служанка была почти такая же старуха, как и царица. Камасария давно бы её выгнала, но во всей Таврике невозможно было сыскать более умелую массажистку, в совершенстве владеющую искусством грима.