Шорох опавшей листвы под чьими-то шагами заставил старого воина схватиться за махайру. Он резко обернулся — и медленно опустил руку. Напротив него стоял, приветливо улыбаясь, худощавый.

— Сальве, Рутилий, — сказал он, щуря глаза.

— Привет и тебе, Гелианакс.

— Давно мы не виделись с тобой…

— Давно…

— А ты здорово изменился. Постарел.

— Взгляни на себя в зеркало, пугало огороднее.

Оба весело рассмеялись и сердечно обнялись…

Осенний ветер ворвался в сад, и золотая листва закружила в воздухе, как перья птицы феникс. В крохотном бассейне, куда изливалась вода нимфея, отражалось высокое прозрачное небо, по которому беззвучно плыл в заморские края птичий клин.

ГЛАВА 6

Авл Порций Туберон лежал на узкой, неудобной скамье, служившей ему спальным ложем. Несмотря на подстеленные шкуры, кажется, барсучьи, его сухорёбрые бока никак не могли найти покоя, и римский агент, в душе проклиная судьбу, ворочался, пытаясь устроиться поудобней. Похоже, безрадостно думал он, ему так и суждено быть вечным скитальцем по воле всемогущего Сената на этом опостылевшем до печёночных колик варварском Востоке. В свой последний приезд в Рим он пытался заручиться поддержкой старого приятеля, Марка Эмилия Скавра, чтобы наконец отойти от дел и уединиться в небольшом поместье на берегу Тибра и предаться житейским усладам, коих он был лишён уже многие годы. В подвалах его белокаменной виллы хранились сокровища, привезённые с Пергамской войны — большей частью награбленные, но кое-что и заработанное на купеческом поприще, — и потому приближающаяся старость в сытости и довольствии прельщала Авла Порция гораздо больше, нежели нынешнее высокое положение в Понте, связанное с большим риском и постоянными путешествиями; от них уже начали поскрипывать кости и побаливать сердце.

Однако, ни Скавр, которого прочили в консулы, ни энная сумма золотом, всученная кому надо, ему не помогли — Сенат наотрез отказал в отставке. Мало того, ему ещё пришлось выслушать и весьма нелестные мнения на свой счёт от нескольких сенаторов, старых маразматиков, пытавшихся научить его уму-разуму — как нужно вести дела на этом, богами проклятом, Востоке. Внешне невозмутимый, но в глубине души взбешённый, он стоически выдержал пытку нравоучениями, и только дома дал волю гневу, собственноручно избив дубиной нерадивого раба, чего прежде никогда с ним не случалось.

Римский агент мысленно открыл шкатулку с секретным замком, где он обычно хранил самые ценные документы и наставления Сената. Там, в водонепроницаемом футляре, покоился кусок пергамента с привешенной на шнуре электровой печатью. Подобные документы выдавались Сенатом весьма редко и только ввиду чрезвычайных обстоятельств. Написанные киноварью строки подтверждали неограниченную власть Авла Порция Туберона в восточных провинциях и варварских государствах, пока ещё не подвластных квиритам.

Тщеславная, высокомерная ухмылка покривила тонкие губы римлянина: разве не является этот архиважный документ признанием его несомненных заслуг перед Сенатом и народом? И разве может брюзжание выживших из ума старцев, коих уже не грела и утеплённая сенаторская тога, поколебать доверие к нему истинных владык Рима, направляющих тяжёлую поступь легионов по тропам, проторённым такими, как он, незаметными и непритязательными первопроходцами?

Постепенно успокоившись и изгнав дурные мысли, Авл Порций начал размышлять над тем, что привело его на Боспор. Конечно же, послание Сената по поводу известного бунтовщика и клятвопреступника Рутилия, состряпанное им собственноручно, было всего лишь необходимым прикрытием, хоть в какой-то мере объясняющим его вояж. Другое и главное дело, торчащее уже столько лет как заноза, заставило римлянина взойти на борт триеры, любезно предоставленной ему навархом Понта, чтобы отправиться в Таврику, где, по донесениям лазутчиков, жили малограмотные варваризованные греки и дикие номады, чьи обычаи не ушли далеко от обычаев звероподобных гептакометов.