Распорядителем поединка царь назначил пантикапейского хилиарха, убелённого сединами ветерана, водившего фаланги боспорских гоплитов ещё на меотов и колхов. Выехав на середину гипподрома, хилиарх зычным голосом объявил:

— Слушайте все! По соглашению сражающиеся будут драться боевым оружием, которое каждый из них выбирает по своему усмотрению. За исключением дротиков и луков: их не должно быть вовсё, чтобы не поразить зрителей. Если поверженный воин запросит у противника пощады, поединок прекращается, — услышав, как среди сарматов раздались недовольные возгласы, он повысил голос: — Так решил сам царь, да будет век его долог и счастлив! А ежели кто из поединщиков решится нарушить это условие, то он умрёт немедля, — с этими словами хилиарх подал знак, и окружившие арену гиппотоксоты достали луки и стрелы. — Проверьте ещё раз снаряжение, и пусть боги решают ваши судьбы.

— Гром небесный и всеочищающий огонь! — сквозь зубы злобно выругался Ардабеврис. — Эти трусливые эллины всегда найдут лазейку, чтобы избежать гибели. Но, клянусь Священной Пантерой, такой возможности я этому сосунку не дам.

— А я своему — тем более, — выпятил внушительную грудь Варгадак, сжимая в правице огромную булаву, окованную острыми металлическими шипами.

— Умён, ах, умён царь Перисад, — в восхищении сказал Митридат. — Вот пример будущему правителю, достойный подражания.

— Значит, если тебя противник заставит нюхать пыль гипподрома, ты будешь уповать на царскую милость? — насмешливо поинтересовался Савмак.

— Ну ты сказал… — с неожиданным раздражением ответил ему понтийский царевич; но, посмотрев на хитрую улыбку скифа, рассмеялся: — Ладно, сдаюсь. Подловил ты меня, как мальчишку. Конечно же, нет. Если только боги не смутят мой разум.

— А сарматы — и подавно. Ты, как и царь, их просто не знаешь. Любой из сарматских воинов быстрее перережет себе глотку, чем сдастся на милость победителя. Иначе он опозорит весь свой род до пятого колена. Что гораздо страшнее любого увечья, уж не говоря о смерти, считающейся у них высшей наградой воину в этой жизни. Если он погиб на поле брани или в поединке, то ему обеспечено нескончаемое блаженство в заоблачных высях, у подножья трона прародителя сарматов.

— У вас тоже так?

— Почти, — просто ответил юный скиф и, нагнувшись к уху саврасого, стал что-то тихо нашёптывать, считая тему разговора исчерпанной.

— Да-а, — протянул озадаченный Митридат. — Пожалуй, нашим намерениям сбыться и впрямь не суждено. Ладно, — пожал он плечами, — чему быть — тому не миновать, — и с юношеской беззаботностью стал насвистывать легкомысленный мотив, недавно услышанный от Эрота.

Наконец хилиарх, пошептавшись со своими помощниками, двумя военачальниками рангом пониже, подал знак, и над ристалищем раздался хриплый рёв военных рогов. Сгоравшие от нетерпения сарматы подняли лошадей на дыбы и помчали навстречу противникам. По условию поединка, им же и предложеном, если кто-либо из сражающихся будет повержен, то второй должен драться с двумя. Похоже, Ардабеврис очень надеялся на Варгадака, до сих пор непобедимого в единоборствах…

Поединщики схлестнулись почти в центре импровизированной арены. Раздался напоминающий грозовой раскат грохот, куда вплелись боевые кличи сражающихся, и закипела отчаянная рубка.

Волнующее, грозное и одновременно прекрасное зрелище предстало перед глазами пантикапейцев; многие из них до сих пор не видели поле брани даже издали. Закованные в сверкающую на солнце броню, в ярких, разноцветных плащах, поединщики казались ошеломлённым зрителям восставшими из праха гомеровскими героями, дерущимися под стенами Трои.

Однако, уважаемый читатель, пока у нас ещё есть немного времени, присмотримся повнимательней к воинскому облачению поединщиков, что представляет несомненный интерес не только для историка, но и для человека мало знакомого с той легендарной эпохой.