— Красно говоришь, Авл Порций. Не растрачивай понапрасну свой ораторский пыл. Он тебе пригодится в другом месте. И больше не упоминай Пергам. Ты всё равно ничего не поймёшь. По поводу твоего предложения… Любому человеку прежде всего нужна свобода. Всё дело в том, какими дорогами ты к ней идёшь. А вот тут мы с тобой и расходимся во мнениях. Потому я не хочу заниматься твоими грязными делишками, а что это так, готов побиться об заклад. Я достаточно хорошо знаю тебя, Авл Порций. Ты всегда мягко стелешь, да жёстко спать приходится. Уходи.

— Это окончательное решение?

— Да, — твёрдо ответил Тарулас, глядя прямо в сузившиеся от гнева глаза римского агента.

— Пожалеешь… — зашипел Авл Порций, приблизив лицо вплотную к прутьям решётки. — Ты ещё не знаешь, что тебя ждёт. Внемли и содрогнись! Ты будешь закован в кандалы и отправлен в Рим, где тебя распнут, как паршивого раба. А затем положат твою голову на весы, и я… — Авл Порций торжествующе рассмеялся, будто зарычал, — слышишь, я! — узнаю точно, сколько она весит.

— Думаю, больше, чем твоя, — гопломах совершенно успокоился и стоял, скрестив руки на груди. — За мою голову ты получишь золотом, а вот за твою я бы не дал и медного асса. Разве что мне когда-нибудь понадобится огородное пугало.

Авл Порций не ответил — захлебнувшись гневом, он круто повернулся и почти побежал по коридору темницы, мысленно изрыгая самые страшные проклятья.

Лишь на городской агоре возле фонтана он немного успокоился. «Строптивец негодный… — думал, наблюдая за радужными струйками. — Надо отдать должное, ты разгадал мои замыслы. Живым из Понта после этого я, конечно же, тебя бы не выпустил… Но мне так нужен был твой меч и верная рука. Один удар — и юный Митридат лёг бы на погребальную колесницу. Чего проще для тебя, Рутилий. Отказаться от свободы, чтобы заживо гнить в эргастуле или быть распятым? Нет, я этого не понимаю…»

— Кто этот человек?

Робкий девичий голосок прервал размышления Таруласа. Он сел и дружески подмигнул испуганным глазам, смотревшим на него сквозь дыру в стене.

— Негодяй, по ком давно плачет петля.

— Он убьёт тебя, — с тоской сказала Селино. — И я останусь здесь одна. И крысы…

— Не бойся, девочка. От судьбы ещё никто не ушёл.

Тарулас неожиданно встрепенулся: какая-то новая мысль пришла ему в голову.

— Послушай, Селино, — заговорил он шёпотом, плотно прильнув к стене темницы. — Если выйдешь отсюда — а так будет, верь! — выполни одну мою просьбу.

— О, Тарулас, пусть твои слова услышит Великая Матерь! Клянусь всеми богами галатов, если меня выпустят, я исполню всё, о чём бы ты ни попросил.

— Выпустят, не сомневайся. Провинность твоя ничтожна, а царица, — гопломах хмуро улыбнулся, — не захочет нести убытки, покупая новую рабыню. Такие, как ты, Селино, дорого стоят… Ты знаешь, где находится харчевня «Мелисса»?

— Приблизительно. Найду.

— Разыщешь хозяина харчевни, его кличут Сабазий, и попросишь, чтобы он свёл тебя с Пилумном. Запомни хорошенько это имя — Пилумн. Расскажешь ему, где я нахожусь. Если ты кому-либо проговоришься, то погубишь и себя, и меня, и ещё человек десять.

— Я скорее проглочу свой язык, чем сболтну лишнее. Верь мне, Тарулас…

Галатку выпустили из эргастула через двое суток — Тарулас оказался прав. Лаодика в услужение к себе её пока не взяла, а отправила в назидание исполнять на кухне самую грязную и тяжёлую работу — мыть полы и посуду. Впрочем, и этой немилости девушка была рада без памяти.

Спустя четыре дня, вечером, Селино отправилась на розыски «Мелиссы», упросив повара, чтобы он доверил ей закупки дешёвого кислого вина для кухарок.