Но, увы, шаги и бряцание оружия затихали за поворотом, и снова воцарялась гробовая тишина, изредка нарушаемая слабыми стенаниями или кашлем. Громко разговаривать, а тем более кричать запрещалось. За подобные проступки несчастных бросали в каменный мешок, где пол был покрыт ледяной водой по щиколотки. Редко кто выдерживал там больше трёх-четырёх дней…

Бедная галатка, служанка царицы, которую стражник швырнул на прелую солому в тесной камере, отгороженной от коридора толстенными ржавыми прутьями, едва не потеряла сознание — спина, иссечённая розгами до крови, горела, будто её посыпали солью. Она уткнулась лицом в ладони и заплакала. «Будьте вы все прокляты! Пусть вас вечно преследуют эринии! — шептала галатка искусанными губами. — Да поразит тебя, злодейка, страшная Ата… — вспомнила она и свою госпожу, царицу. — О, Великая Кибела, матерь всего живого, заклинаю — свергни их всех в Тартар, напусти на них львов и пантер своих…» Так и проплакала она, пока усталость не сомкнула очи.

Проснулась галатка от шороха и писка. Чьи-то тени метались по полу камеры, освещаемой догорающим факелом, закреплённым в стене коридора. Покрытый шерстью комок быстро прокатился по её телу и ткнулся в лицо чем-то холодным и влажным. Крыса! Девушка, не помня себя, вскочила на ноги и закричала.

— Перестань… — негромкий хрипловатый голос заставил её умолкнуть. — Не то накличешь на себя большую беду. Это всего лишь крысы. Они мирные, нас не трогают. Во всяком случае, их общество куда приятнее вечно пьяных двуногих скотов, сторожащих эргастул.

— Кто это? Где ты? — воскликнула галатка, обрадованная участием, прозвучавшим в низком мужском голосе.

— Подойди к стене слева. Нагнись. Ниже. Говори тихо…

Девушка опустилась на колени и увидела, как из небольшого отверстия в стене высунулась рука.

— Я здесь, рядом. Буду теперь твоим соседом.

Галатка схватила руку узника и с благодарностью сжала её.

— Мне страшно, — она всхлипнула, из глаз брызнули слёзы. — Они такие большие и мерзкие. Бр-р…

— Ну-ну, не плачь, — рука исчезла, и сквозь дыру на неё уставился поблескивающий в полумраке глаз.

Неяркий свет факела высвечивал половину сурового, покрытого шрамами лица узника. Густая неухоженная борода закрывала подбородок и рот, над которым нависал большой нос.

— Стена здесь тонкая, вот я и проковырял дыру. Внизу камень рыхлый, а у меня есть металлическая пряжка от пояса. До тебя там был какой-то сумасшедший, по-моему, евнух. Он выл с полмесяца, всё просил выпустить. Из-за него никому не было покоя. А потом начал буйствовать. Его бросили в яму, не кормили. Когда дня через три он сюда вернулся, то стал тихим и спокойным, как мертвец. Только кашлял до рвоты.

— И куда он девался? Выпустили? — в девушке проснулась надежда.

— Кгм… Кхр-р… — то ли прокашлялся, то ли так странно рассмеялся узник. — Вот уж чего не знаю… Был — и нет. Я крепко сплю… — и поторопился перевести разговор на другое. — Тебя как зовут?

— Селино… — девушка устроилась поудобней, подмостив под себя побольше соломы. — А ты кто? Как сюда попал?

— Как все, кто здесь гниёт. Привели под руки, чтобы нечаянно не споткнулся… — узник помолчал немного, затем спросил: — Кто теперь правит в Понте?

— На троне моя госпожа, Лаодика. Разве ты этого не знаешь? — удивилась галатка.

— Я тут начинаю забывать, как меня нарекли родители. А стражники с нами разговаривают только пинками и зуботычинами.

Это был гопломах Тарулас. Авл Порций оказался человеком весьма предусмотрительным — кроме Пилумна, нанятого Макробием, он пустил по следу Таруласа-Рутилия и своего телохранителя, рудиария по имени Зоил, с которым никогда не расставался в своих скитаниях по Востоку.