— Вот так, дружище, — Эрот потрепал за ухо пса, сидящего на ступеньках и выгрызающего из лохматой шерсти блох. — Благодарность — чувство, которое умерло, ещё не родившись. Не будем его строго судить, — кивнул в сторону быстро удаляющегося Аполлония. — Голос наших пустых желудков чересчур тих для того, чей слух привычен к бренчанью золотых и серебряных монет. Идём, поищем доброго человека, и он угостит тебя костью с остатками мяса, а меня — глотком непрокисшего вина.

И рапсод направился в сторону квартала ремесленников, где его старый знакомый, лишённый жрецами за какие-то грехи ольвийского гражданства, держал убогую харчевню. За ним, припадая на раненую ногу, поковылял и пёс…

Аполлоний был радостен и доволен — его товары шли нарасхват и по цене почти вдвое выше той, на какую он рассчитывал. Особенно хорошо брали вина и украшения. Свои повозки боспорский купец разместил на площади в центре скифской столицы. Обычно здесь занимались выездкой лошадей и обучали мальчиков верховой езде.

За товары скифы платили мехами, вычиненной кожей, кадушками с горным мёдом (его привозили в Неаполис тавры), кругами тёмного воска, реже — чеканной монетой самого разного достоинства и государственной принадлежности: херсонесскими драхмами и тетроболами, статерами Понта и боспорскими халками, ольвийскими лептами и аттическими оболами, денариями и сестерциями Рима.

Благодушествующий Аполлоний обратил внимание на скифского подростка лет пятнадцати, в восхищении уставившегося на акинаки, выкованые кузнецами Пантикапея. Что-то очень знакомое почудилось купцу в чертах лица мальчика: крутые скулы, тяжёлый подбородок, орлиный нос, серые до голубизны глаза, длинные тёмно-русые волосы…

И тут чья-то тяжёлая рука опустилась на его плечо.

— Ба, кого я вижу? Ты ли это, мой старый друг? Не верю глазам своим — Аполлоний отважился на путешествие в Неаполис. Хайре, дружище!

— Эвмен?! — купец с удивлением воззрился на низкорослого мускулистого мужчину с длинной седеющей бородой, подстриженной на скифский манер — лопаточкой. — Вот уж не ожидал…

Они обнялись.

— Отпусти, задавишь… Медведь… — лицо Аполлония покрылось красными пятнами, так крепко облапил его волосатыми ручищами Эвмен. — Уф-ф…

— А ты всё толстеешь… — посмеиваясь, похлопал его по загривку Эвмен. — Но дела твои, похоже, оставляют желать лучшего, коль уж сам сюда пожаловал.

— Не совсем, не совсем… — смутился Аполлоний и спросил, торопясь перевести речь на другое: — Ну, а ты как здесь очутился?

— Большим человеком стал, — подмигнул Эвмен. — Ольвию прибрал к рукам царь Скилур, торговать хлебом ольвийским купцам он запретил, вот я и предложил государю скифов свои услуги. Теперь у меня титул придворного эмпора. Продаю скифскую пшеницу.

Он наконец заметил мальчика, который в этот миг робко дотронулся до чеканных электровых бляшек, украшающих ножны дорогого акинака. Подметив что-то необычное во взгляде старого приятеля, Аполлоний спросил:

— Ты его знаешь?

— Ещё бы… — Эвмен говорил вполголоса. — Это сын царя Савмак.

— Что?! Сын… Царевич? — изумился Аполлоний. — У него ведь Палак… — только сейчас он сообразил, кого напоминал облик подростка — Савмак был очень похож на старшего брата.

— У Скилура три законных жены и двадцать наложниц, — рассмеялся Эвмен, глядя на обескураженного приятеля. — И сыновей с полсотни. Дочек я не считал. Их тоже немало. Палак — соправитель Скилура, будущий его преемник. Недавно царь заказал камнерезам Ольвии барельеф. На нём должен быть изображён он вместе с Палаком. Плиту с барельефом установят в портике общественного здания.