Разбойники заметались среди повозок, разыскивая своих лошадей. Скифы заметили этот переполох, и их военный клич раскатился над степью:

— Вайу! Вайу! Рапсод юркнул под повозку, затащил туда купца, потерявшего способность что-либо соображать, и укрылся подвернувшейся под руку рваной циновкой. Впрочем, разбойникам было уже не до пленников — нахлёстывая коней, они всполошённой вороньей стаей разлетались по степи, стараясь побыстрее укрыться в только им ведомых балках и яругах.

Скифские конники, повинуясь команде, разделились на два отряда, и стали окружать разбойников, как волков на облавной охоте. Засвистели стрелы мощных дальнобойных луков, и предсмертные крики огласили степь. Эроту, до сих пор не видевшему скифских стрелков в бою, показалось, что у каждого из них по четыре руки, — с такой быстротой опорожняли они свои колчаны.

Под повозку, где затаились пленники, заполз, скуля и повизгивая от боли, пёс разбойников — мохнатый, тёмно-рыжий, с чёрными ушами и мощными лапами. В одной из них торчала стрела.

— Пошёл! — в страхе замахнулся на него Аполлоний обломком дротика, невесть каким образом очутившимся в его руках.

— Оставь его… — Эрот с укоризной посмотрел на купца. — Можно ли винить и ненавидеть бессловесную тварь за то, что ей попался плохой хозяин? Этот пёс — раб своей преданности. Ах ты, бедняга… — погладил он дрожащего пса. — Дай-ка сюда свою лапу…

Рапсод осторожно обломал наконечник стрелы и резким движением выдернул древко из раны. Пёс зарычал. Аполлоний при виде его огромных белых клыков опасливо отодвинулся.

— Умница, умница… — тихо ворковал рапсод, поглаживая пса. — Сейчас я тебя перевяжу… — он оторвал от своего хитона полоску и стал бинтовать ему лапу.

Успокоенный пёс при этом только миролюбиво ворчал и пытался лизать руки Эрота.

— Эй, вы там, под повозкой! Вылезайте, — безусый молодой скиф с обнажённым акинаком в руках, присев на корточки, дёрнул Аполлония за ногу.

Купец на четвереньках выбрался на свет ясный и, кряхтя, выпрямился. Рапсод тоже не заставил себя долго ждать.

Возле повозки, с трудом сдерживая разгорячённых коней, гарцевали скифские воины. Впереди всех, на прекрасном мидийском скакуне, важно восседал юноша лет восемнадцати в остроконечном войлочном колпаке, перевязанном у основания пурпурной лентой. Одет он был в кожаную безрукавку, из-под которой выглядывала богато расшитая золотыми нитками белая рубаха тонкого полотна; узкие шаровары из дорогой персидской ткани были заправлены в мягкие сапожки с невысокими голенищами. На широком боевом поясе, окованном железными пластинами, висел акинак, а в руке юноша держал бронзовый чекан, своего рода жезл, указывающий на знатность происхождения его владельца. Похоже он, несмотря на молодость, и был военачальником отряда.

— Ты эллин? — спросил юноша, обращаясь к купцу сильным гортанным голосом на языке жителей Эллады.

— Да, я купец из Пантикапея… — Аполлоний пока не знал, радоваться ему избавлению от разбойников или нет. Чуть помедлив, он добавил, на всякий случай кланяясь: — Господин…

— Куда держишь путь?

— В Неаполис, к великому царю скифов Скилуру.

— Тебе повезло, купец, — улыбнулся уголками губ молодой военачальник. — Я сын царя Палак.

— О-о… — простонал купец в радости. — Пусть боги будут всегда милостивы к тебе, царевич.

— А это кто? — Палак указал чеканом на Эрота; рапсод, как ни в чём не бывало, спокойно поглаживал злобно урчащего пса.

— Я — трава перекати-поле, гонимая ветром странствий, — опередил купца рапсод и взял в руки кифару.

— Бродячий музыкант… — строгие серые глаза юноши прояснились.