— Погоди. Не торопись, — рапсод глубоко вдохнул жаркий полуденный воздух и крепче прижал к себе кифару. — Успеется. Позволь мне перед смертью потешить вас и себя… — Эрот ласково тронул струны, и они зажурчали, как родник ранней весной.

— Играй, — милостиво разрешил главарь разбойников; бесстрашие пленника вызвало в его зачерствевшей душе чувство, отдалённо похожее на уважение.

Рапсод оглядел разбойников и, вдруг, озорно улыбнувшись, подмигнул и ударил по струнам. Запел он весёлые и скабрёзные припевки пиратов-ахайев, но на эллинском языке — успел заметить, что среди разбойников немало беглых рабов, уроженцев северо-восточного побережья Понта Евксинского.

Разбойники, довольные богатой добычей, развеселились — хлопали в такт ладонями, пританцовывали. Только Фат слушал с неподвижным и мрачным лицом, и пришедший в себя Аполлоний поглядывал на него с трепетом — что замыслил этот кровожадный убийца?

— Ну вот и все… — рапсод бережно положил кифару на повозку. — Спасибо, что позволил исполнить моё последнее желание, — поблагодарил он Фата.

— Играй! Ещё играй! — закричали разбойники.

— Довольно! — прикрикнул на них Фат. — Нужно уходить. Скифские дозоры не дремлют. Им, — указал на пленников, — дать коней. Заберём с собой. Поторапливайтесь!

Разбойники принялись вьючить на лошадей тюки с персидскими тканями, понтийскими коврами, ларцы с украшениями, небольшие корзины с тщательно переложенными соломой амфорисками и арибаллами с благовониями и ароматическими маслами.

Приободрившийся было Аполлоний, мысленно вознёсший молитву богам олимпийским за чудесное избавление от неминуемой гибели, снова впал в состояние, близкое к тихому помешательству при виде грабежа своих товаров. Обвисшие щёки купца тряслись, из глаз текли слёзы, а на бледном до синевы лице блуждала безумная улыбка.

— Успокойся, Аполлоний… — поддерживал его под локоть рапсод. — Будь мужчиной. Из двух зол милостивая судьба ниспослала тебе меньшее. Возблагодари её, жди и надейся. Ты меня слышишь?

— Мы-ы-ы… — промычал несчастный купец и в отчаянии вырвал из головы добрый клок и так уже поредевших волос. — Я разорён… Скажи им… пусть лучше убьют меня…

— Это им недолго… — пробормотал рапсод.

Он поднял голову, окинул взглядом степь. И едва не вскрикнул от неожиданности: с южной стороны на караван грозовой тучей надвигалась конница. Всадники, низко пригнувшись к гривам низкорослых коней, скакали в полном молчании; густая трава глушила топот копыт, и лошади казались лодками без ветрил, гонимыми к берегу первым шквалом по застывшему перед бурей ковыльному морю.

Взволнованный Эрот украдкой посмотрел на беспечных разбойников, опьянённых видом богатой добычи — обычно весьма осторожные, на этот раз они даже не выставили дозорных. «О, Афина Промахос, закрой разбойникам глаза туманом, устраши их своей эгидой…» — неожиданно для себя взмолился он в предчувствии близкого избавления из плена и позорного для свободного гражданина рабства. Эрот не сомневался, что его продадут какому-нибудь царьку номадов — красивые девушки, ремесленники, педагоги и музыканты были на невольничьих эмпориях в цене.

Но пегобородый великан Фат не дремал. Только он не принимал участия в грабеже, а стоял чуть поодаль, угрюмо глядя на своё разношёрстное воинство, изредка пренебрежительно ухмыляясь. Его тяжёлый взгляд остановился на одном из псов, который, насторожив уши, злобно оскалился и тихо зарычал. Фат поднял голову, увидел конный отряд и закричал:

— Скифы! — с неожиданной для его громоздкого тела тигриной грацией он вскочил на коня. — Уходим!

Разбойники заметались среди повозок, разыскивая своих лошадей.