— А вы как? — спросил царевич.

— У нас есть надёжное убежище. Там нас не найдут. А к вечеру возвратимся в Синопу…

Усталые, загнанные скакуны едва плелись. Багровый закат уже зажёг верхушки деревьев неярким осенним пламенем. Дул лёгкий ветерок, и Митридат с наслаждением подставил разгорячённое лицо под упругие воздушные струи. Его янтарные глаза с надеждой смотрели вдаль — там, за мрачными лесными дебрями, вставали фиолетово-синие громады гор Париадра.

Часть вторая

ПСЫ УДАЧИ

ГЛАВА 1

Ковыльные степи Таврики в месяце скирофорионе напоминают хламиду бедного хейромаха. Солнце выжгло в зелёном травяном покрове многочисленные рыжие проплешины, с высоты птичьего полёта кажущиеся заплатами, наложенными на полуистлевшее рубище. Знойное безмолвие после полудня на человека, непривычного к «скифской равнине» (так называют степи жители Херсонеса), производит впечатление огромного нутра плавильной печи. Пышущий жаром небесный свод временами опускается так низко, что путник явственно ощущает его неимоверную тяжесть. Не шелохнётся ни одна былинка, не подаст голос притомившийся жаворонок, длинноногий заяц не рассыплет свои торопливые следы по песчаным отмелям пересохших до самого дна речушек. Всё живое и неживое затаилось, замерло в ожидании вечерней прохлады. Сколько видит глаз — равнина мертва, бездыханна.

Но что это? — лениво закивал метёлками ковыль, и косматое существо, похожее на небольшого медведя, взобралось на пригорок. Безрукавка из лохматой овчины мехом наружу не могла скрыть широких плеч; под нею виднелась рубаха из тонкой замши, заправленная в кожаные штаны. Человек присел на корточки и внимательным взглядом окинул степь. Его раскосые чёрные глаза поблескивали остро и тревожно, но широкоскулое обветренное лицо было неподвижным и бесстрастным.

Неподалёку от него, на расстоянии двух-трёх стадий, серебристую гладь ковыльного моря рассекала узкая лента степной дороги. Прямая, как тетива лука, она тянулась до самого горизонта, упираясь в пыльное облако, которое медленно росло, вспучивалось, приближаясь к пригорку, где притаился звероподобный человек. Вскоре уже можно было различить низкорослых мышастых волов, запряжённых в тяжело нагруженные повозки. По сторонам каравана ехали всадники, безмолвные и понурые, изредка с надеждой поглядывающие на небо: не появятся ли тучи, чтобы закрыть хоть ненадолго беспощадное солнце, неподвижно застывшее в блёклой голубизне.

Сосчитав на пальцах всадников — это были воины охраны каравана, легковооружённые наёмные гиппотоксоты — человек в безрукавке издал тихий горловой звук, будто каркнул по-вороньи: «Кхр-р-рах…», что, похоже, означало удовлетворение, сполз с пригорка и словно растворился в высокой, по пояс, траве.

— …Я плавлюсь, как кусок бараньего жира на противне, — боспорский купец Аполлоний, толстый, обрюзгший мужчина с маслянистыми карими глазами, жалобно посмотрел на странствующего рапсода Эрота, ища сочувствия.

— До источника осталось не более двадцати стадий, — невозмутимо ответил рапсод.

Они расположились на передней повозке в тени холщового тента, закреплённого на двух дугах. На Эрота жара, казалось, не действовала вовсе. Он был худощав, невысок ростом, с крепкими жилистыми руками, не знавшими покоя. За время путешествия от стен Пантикапея до этих мест рапсод успел смастерить две свирели, которые подарил возничим, починил лук одному из воинов охраны, украсил резьбой рукоять нагайки. И сейчас он был занят — менял струну на своей видавшей виды кифаре.

Рапсода Аполлоний подобрал в предместье столицы Боспора, возле харчевни, где тот в хорошем подпитии играл в кости. Эрот охотно согласился провести караван Аполлония через скифскую равнину к главному городу государства варваров Неаполису, так как ему уже приходилось там бывать.