От платы за свои услуги он, к тайной радости купца, отказался, в еде был неприхотлив, зато вина любил самые лучшие, и Аполлоний только вздыхал от досады, наблюдая, с какой быстротой убывает дорогое книдское из вместительного дорожного бурдюка.

— Бывает и жарче, — заметил рапсод, отложил кифару в сторону и с явным удовольствием наполнил чаши. — Испей, Аполлоний, и дорога тебе покажется короче, а солнце скроется в облаках твоей умиротворённой души.

— О-о… — простонал купец и вместо вина отхлебнул из кувшина воды. — Нет, это невыносимо… — он вылил остаток на мокрый от пота хитон. — Если не умру, клянусь, больше никогда не пойду летом в эти края.

— Зимой нас бы уже занесло снегом, или сожрала волчья стая. От мороза в этих местах у человека стынет кровь в жилах и лопаются струны кифары. Весной свирепствуют ветры, которые могут свалить всадника вместе с конём, а осень приносит проливные дожди. Поэтому трудно сказать, что лучше: получить солнечный удар, отморозить ноги, нахлебаться воды по самую завязку или свернуть шею, свалившись от ураганного ветра в балку, — как ни странно, их на этой равнине хватает.

— Откровенно говоря, меня больше волнует другое… — Аполлонию, стало немного легче от обливания; он потянулся к чаше с вином, выпил. — Купцы, торгующие со скифами, боятся везти свои товары в Неаполис из-за разбойников. Приходится пользоваться услугами посредников из Ольвии. Выгоды никакой, одни убытки — ольвиополиты чересчур дорого берут за это, — купец грузно заворочался, устраиваясь удобней. — Раньше я торговал хлебом, жил в достатке. Но кто теперь покупает нашу пшеницу? Египетская дешевле и лучше. Да и на море неспокойно — сатархи, эти лестригоны, порождения Ехидны, подстерегают суда возле берегов Таврики, а киликийские пираты топят купеческие караваны у входа в Боспор Фракийский. Прошлым летом я спасся от них чудом…

— Нужно было принести жертвы Ахиллу Понтарху, — назидательно сказал рапсод. — Богатые жертвы. Не забывай, что боги и богоравные герои благоволят больше к тому, кто не скупится. Отнеси на алтарь храма не какого-нибудь старого козла, а приличную мошну с золотом, и можешь быть уверен, что этот дар не останется незамеченным.

— Я так и сделал, — Аполлоний с подозрением покосился на Эрота — в голосе рапсода ему послышалась насмешка. — Но что-то в последнее время не замечаю особых милостей богов ко мне. Если так пойдёт и дальше, через год я стану беднее самого последнего хейромаха.

— Это прискорбно, — рапсод принялся настраивать кифару. — Впрочем, мне ли об этом судить. Всё моё богатство — стоптанные сандалии и эта кифара.

— А жизнь?

— Она не имеет цены. Когда покупают раба, платят не за то, что он просто живое существо, а за его крепкие ноги и руки. Когда раб умирает молодым, жалеют не о том, что ещё одно творение природы не будет иметь своего продолжения, а потому, что придётся снова раскошелиться на приобретение нового работника.

— Ты не дорожишь жизнью?

— Зачем? — пожал плечами Эрот. — Умру я не раньше и не позже назначенного мойрами срока. Так стоит ли об этом так сильно волноваться? — он неожиданно рассмеялся. — Но, если честно, в царство Аида я не тороплюсь, и то, что я туда в конце концов попаду, не вызывает в моей душе ликования. К сожалению, там не водится вот это, — рапсод похлопал по бурдюку с вином. — А у старика Харона даром не выпросишь даже места в его лодке. Боюсь, что при моих доходах мне заплатить ему будет нечем, и пойдёт моя неприкаянная душа скитаться не по цветочным лугам, а по помойкам загробного царства.

— Всё шутишь… — проворчал Аполлоний.