— Архелая я беру на себя, — самодовольно похлопал Менофил по своей поясной сумке; звякнули монеты. — Он получит столько, сколько запросит. Торговаться я не буду. Но клятвенное обещание хранить тайну Архелай мне напишет и скрепит своей кровью. Не думаю, что он осмелится нарушить обет, данный в храме богини Ма — проклятия жрецов страшнее самой лютой казни.

— Кстати, Иорам, скажи — Даипп знает о наших планах? — спросил Алким.

— Верховный жрец богини Ма думает, что свил гнездо под крышей царского дворца надолго. Это простительно, ибо человек по своей природе существо тщеславное и чаще всего власть над себе подобными ставит гораздо выше главных добродетелей — совести и чести, — горечь звучала в словах лекаря. — Не нам судить Даиппа за его чрезмерную гибкость в пояснице. Всё взвешено и определено в этом мире, и неумолимы мойры. И всё же достойно сожаления, что он так быстро забыл царя Митридата Эвергета, коему обязан своим возвышением.

— Даипп опасен. Его коварство не знает границ, — мрачно сказал Асклепиодор. — Я не уверен, что наш замысел уже не стал ему известен.

— О, боги! Если это так, то можно считать, что мы одной ногой в лодке Харона, — побледнел Менофил.

— Не думаю, — Иорам бен Шамах сурово сдвинул брови. — Даипп предусмотрителен и осторожен. Ему ведомо, что мы не одиноки и не беззащитны. И он понимает, что безнаказанно оборвать нити наших жизней невозможно…

Утром следующего дня сикофанты донесли верховному жрецу, что гости царского лекаря разошлись поздно и в хорошем подпитии. Узнав их имена, Даипп призадумался. А когда ему стало известно, что все они к вечеру в большой спешке покинули Синопу, жрец встревожился — такое единодушие не могло быть случайным совпадением. И Даипп послал логографа за помощником начальника следствия, своим ставленником…

Митридат придержал жеребца на взгорье и оглянулся. Позади синело море, а над ним блистал глубокий и прозрачный осенний небосвод. Восходящее солнце уже высветило красную черепицу крыш Синопы, и город казался пёстрым персидским ковром, брошенным небрежной дланью гиганта среди скал полуострова.

Царевич вдруг почувствовал, как чья-то сильная, невидимая рука сдавила сердце. Слёзная поволока затуманила взор, размывая очертания царского дворца с башнями. Митридат судорожно вздохнул и, выпятив подбородок, крепко, до скрежета, стиснул зубы: он сюда ещё вернётся! Рано или поздно, но это будет.

— Вперёд, Тирс, вперёд! — он ударил нагайкой золотисто-рыжего жеребца, пуская его с места в карьер.

По сторонам скакали хмурые, неразговорчивые киликийцы-телохранители…

Гай, Паппий и оруженосец Гордий ждали Митридата, как условились с вечера, возле развалин капища идолопоклонников, в сотне стадий от Синопы на старой дороге. Они выехали затемно, якобы в поисках оленьего стада, чтобы устроить облавную охоту. Но на самом деле им нужно было скрыть от соглядатаев туго набитые вьюки с тёплой одеждой, продуктами и оружием.

Завидев друзей, Митридат осадил скакуна и посмотрел на обугленный молнией дуб в три обхвата, под которым стоял глубоко вросший в землю алтарь кровавого бога варваров. Там, среди голых ветвей, трепетал на ветру лоскут пурпурной ткани. Это был условный знак, означавший, что Диофант со своим небольшим отрядом уже здесь, притаился в засаде.

Митридат властным жестом остановил телохранителей, собравшихся как обычно, взять его в кольцо.

— Слушайте! — зычно выкрикнул он. — Вы останетесь здесь. Дальше я поеду с ними, — показал на друзей. — Разожгите костёр и ждите нас с добычей.

— Господин, по приказу царицы мы должны сопровождать тебя везде, — лохаг, начальник телохранителей, тронул поводья и подъехал к царевичу.