— Не получится. Я наслышан про эту пещеру. У неё есть несколько выходов.

— Эх, — Паппий со злостью швырнул пучок на землю. — Кто бы это мог быть? И сколько их?

— Он был один. Ждал нас… — Гордий понизил голос до шёпота, чтобы не услышал Митридат. — И долго. В пещере ложе из веток и травы, срезанной дней пять назад. Куча обглоданных костей, в очаге много золы…

— Понятно, в кого он целил… — сквозь зубы процедил Паппий, бледнея от гнева. — Но откуда он знал, что мы будем возвращаться в Синопу именно этим путём?

Перс-конюший, расслышав последние слова лекаря, поторопился отвернуться к лошадям. На его смуглом лице появилось выражение досады…

Спустя десять дней после этого случая в доме Иорама бен Шамаха собрались его старые друзья: стратег Алким, опальный гиппарх Асклепиодор и синопский купец Менофил, круглолицый, рослый мужчина пятидесяти лет с плешивой головой в венчике седеющих кудрей.

— …Надо мной смеётся вся Синопа, — обычно уравновешенный Алким кипел гневом. — Эти жирные придворные бараны, завитые на персидский манер, сплетничают и разносят гнусные слухи обо мне, словно рабы-уборщики общественных сортиров.

— Советую тебе сменить палудамент на мотыгу, — насмешливо посмотрел на него Асклепиодор. — Как я. Больше проку. Царица Лаодика теперь удостаивает почестей за иные заслуги.

— Усмирять бунтовщиков — дело начальника стражи. Я воин, а не палач! Катойки бросили свои селения и ушли в горы, где получили поддержку диких гептакометов. Царица требует, чтобы я принудил катойков к повиновению. Уничтожил, наконец. С кем?! Сотня гоплитов личной охраны — вот всё моё войско. На кардаков надежды никакой — их больше интересует добыча. Сброд грабителей.

— Други мои, забудем сегодня все наши личные печали и невзгоды, — Иорам бен Шамах сидел, сгорбившись, как столетний старец, и говорил тихо, через силу, словно был поражён смертельным недугом. — Ты, Алким, славный полководец, и труды твои ратные неоднократно отмечены царём Понта и народом. Два раза золотой венок триумфатора возлагали на твоё чело, беломраморная стелла в твою честь водружена перед храмом Зевса Поарина. Я уже не говорю об Асклепиодоре, удостоенном почётного звания «друг царя» при Митридате Эвергете. Все ваши нынешние беды — временные, ибо лай голодных шакалов не может остановить льва, скрадывающего осторожную, но глупую лань…

Гости иудея многозначительно переглянулись — лекарь витийствовал не хуже иного признанного оратора, и каждое его слово было наполнено глубоким смыслом.

— Я просил вас собраться здесь по делу, не терпящему отлагательства; от его благоприятного исхода зависит судьба Понтийского государства.

— Иорам, моё ли призвание участвовать в заговорах?! — Менофил забеспокоился. — Ты хочешь, чтобы я на старости лет стал изгоем, нищим изгнанником, за которым будут охотиться, как за беглым рабом? Или сгнил в эргастуле?

— Менофил, ты никогда не был трусом, — иудей мягко положил узкую ладонь на колено купца. — Мне это известно лучше, чем кому-либо. Просто сейчас в тебе говорит голос сытости, извечной болезни людей богатых и преклонного возраста. Но утешься и успокойся — в моём доме ни о каких заговорах не может быть и речи.

— Прости, Иорам… — Менофил покраснел от досады — он никак не мог догадаться, куда клонит осторожный и хитрый иудей. — Прости, по-моему, я бегу впереди лошади, запряжённой в колесницу.

— Речь идёт о спасении главной ценности Понта — жизни будущего царя, — Иорам бен Шамах выпрямился, посуровел. — Убийцы уже стали на след Митридата и идут по нему, как гончие псы. Остановить свору не в наших силах.