— Остановитесь… — это было сказано негромко, но внушительно, голосом, привыкшим повелевать; казалось, что где-то рядом тихо пророкотал гром.

Окружавшие драчунов низко склонили головы — никто не заметил, как подъехал на невысокой мохноногой кобылке сам царь. На плечи у него был накинут плащ-гиматий пурпурного цвета, а длинные вьющиеся волосы с обильной сединой схватывала на лбу красная лента, шитая золотом.

Братья опустили акинаки. Они стояли перед отцом потупившись, с напускным смирением, но в душе каждого бушевал огонь ненависти.

— Идите за мной… — царь тронул поводья.

По дороге он приказал двум телохранителям, сопровождавшим его всегда и везде:

— Пусть мои сыновья, не мешкая, соберутся в парадной зале дворца.

В зале, довольно обширном помещении с высокими расписными потолками, было прохладно. На свежепобеленных стенах висели ковры, дорогое оружие и доспехи. Ковры устилали и пол. В центре стоял круглый очаг из глины; его окружали шестнадцать резных деревянных стояков, поддерживающих конусообразное перекрытие с отверстием для дыма. В очаге неярко тлели древесные угли, к которым примешивали ароматные травы. Это был алтарь покровительницы царского рода, матери всего живого, Великой Табити.

Царь Склиур суровым взглядом обвёл стоящих перед ним сыновей. Уже извещённые о случившемся, они не смели от стыда поднять головы. Смертельный поединок между братьями у скифов считался большим грехом, и они с трепетом ждали решения отца.

Впереди, рядом, стояли Зальмоксис и Палак. Старший сын царя, как всегда был угрюм и невозмутим. И только временами в его чёрных, глубоко посаженных глазах мелькали искорки затаённого злорадства — непомерный гонор и заносчивость наследника престола вызывали в его душе неприязнь. Изредка он поглядывал на трепещущего Савмака, и тогда в его густой бороде проскальзывало подобие улыбки.

Красный, как варёный рак, соправитель и наследник Скилура нервно покусывал губы, мысленно бичуя себя за непозволительную в его положении несдержанность. Он ощущал глухое недовольство братьев — многие были сыновьями наложниц и из-за этого более благосклонно относились к Савмаку, нежели к нему, — и пытался подавить клокочущую в груди бессильную ярость.

— Из родников берут начало ручьи, затем сливающиеся в полноводные реки, — Скилур начал говорить медленно и тихо. — Родник можно забросать камнями, забить глиной, и ручей иссякнет. Но попробуйте таким образом остановить и высушить Борисфен! — он подошёл к стене зала и снял с крюка набитый стрелами горит, богато украшенный золотыми чеканными пластинами. — Возьмите… — царь вручил по одной стреле Зальмоксису, Палаку и ещё нескольким сыновьям. — Ты тоже… — подозвал и бледного от страха Савмака. — А теперь — сломайте!

Недоумевающий Зальмоксис сжал своей широкой, в мозолях от меча, ладонью тоненькое древко, и оно тут же с сухим треском сломалось. Какой-то миг поколебавшись, разломал стрелу и Палак, а за ним и остальные.

— Как видите, легко и просто, — Скилур достал из горита пучок стрел и подал Палаку. — Попробуй теперь поломать.

Палак, всё ещё не понимая к чему клонит отец, запыхтел над пучком стрел.

— Не получается? — спросил царь. — Передай Зальмоксису.

Но старший сын, несмотря на свою медвежью силу, тоже не сумел справиться с заданием отца. Не смогли сломать стрелы и остальные сыновья — Скилур вручал пучок каждому, в том числе и Савмаку.

— Сыны мои, — голос Скилура дрогнул. — Не за горами тот день, когда наш прародитель Таргитай призовёт меня в заоблачные выси, в земли, где никогда не бывает зимы и вечнозелёная трава сочна и ароматна, как молоко молодой кобылицы.