Подождав, пока она скроется за перегородкой, хозяин харчевни продолжил:

— У меня был раб-пергамец. Я купил его у наварха скифского флота Посидея. Помнишь его?

— Родосец Посидей? Этот блудливый старикашка?

— У каждого свои слабости, Эрот… — хихикнул Мастарион. — Но он хороший флотоводец, надо отдать ему должное. Посидей отбил пергамца у пиратов-сатархов. Тот был едва жив, кожа да кости, и достался мне всего за две драхмы. Дешевле яловой козы. О, это был мудрейший человек! Если бы Посидей знал, какое сокровище он упустил…

— Почему — был? С ним что-то случилось?

— Ещё как случилось… Через год я отпустил его на волю, дав манумиссию. А ещё полтора года спустя пергамца распяли римляне, как скотину на бойне. Ах, мерзавцы! — стукнул кулаком по столу Мастарион.

— Чем же он провинился?

— Тем, что почитал превыше всех богов Гелиоса. И участвовал в восстании Аристоника Пергамского. Всего лишь.

— Не так уж и мало, любезнейший Мастарион… — задумчиво сказал рапсод. — Это он обратил тебя в свою веру?

— Да. И я преклоняюсь перед этим человеком. Пока сияет Гелиос — жизнь вечна. Он — начало всех начал. Надеюсь, ты не будешь отрицать? — с угрозой спросил Мастарион.

— Ни в коем случае, — рассмеялся рапсод. — Подскифь! И выпьем во славу Гелиоса. Он кстати, собрался на покой, — Эрот показал на оконце, которое стало оранжевым.

ГЛАВА 3

Великий царь скифов, или сколотов, как они называли себя, Скилур совещался со своими военачальниками и приближёнными. Годы, казалось, не были властны над этим широкоплечим, сильным и энергичным человеком. Чуть выше среднего роста, крепко сбитый семидесятилетний Скилур вовсе не был похож на немощного старца. Его тёмно-серые глаза по-прежнему были ясны, голос — силён и звучен, а походка — неспешная, но уверенная. Иногда царь становился суров и угрюм, и горе было тому, кто пытался нарушить в это время покой уединившегося повелителя скифов. Когда он выходил через день-два из своего добровольного заточения, казалось, что лицо его было высечено из серого мрамора; густые широкие брови хмурились, длинный тонкий нос ещё больше заострялся, нависая хищным орлиным клювом над седой бородой, а высокий лоб бороздили глубокие морщины. Видно, нелёгкими и печальными были думы царя скифов…

Сегодня Скилур одет был просто: белая рубаха с вышивкой красными и чёрными нитками, синие штаны из тонкой шелковистой ткани наподобие шаровар, ниспадающие на сапожки из жёлтой замши, широкий кожаный пояс без обычных для знатных скифов украшений. Единственным признаком его высокого положения являлась массивная золотая гривна на шее с гравированным изображением Священного Оленя с огромными ветвистыми рогами, лежащими на спине.

Говорил самый старший сын царя, угрюмый чернобородый Зальмоксис, названный отцом в честь своего старого друга, выдающегося военачальника скифов. Он был рождён наложницей и потому не мог претендовать на престол, что его очень угнетало. Зальмоксис был начальником отборного отряда конных катафрактариев, составленного из цвета скифской родовой знати — из так называемых пилофириков.

— …Взять Херсонес приступом мы пока не можем. У нас нет больших стенобитных машин. А мощные катапульты и баллисты, построенные мастерами-эллинами, почти все сожжены во время ночной вылазки херсонеситов.

— Тех трусов, что стояли в охранении возле метательных машин, казнить! Всех! — встрял в речь сына царя один из номархов, двоюродный брат Скилура.

Зальмоксис вопросительно посмотрел на отца.

— Позор бесчестья, запятнавший их, страшнее самой лютой казни, — сказал Скилур, с осуждением взглянув на номарха. — Этим дело не поправишь.