Эйб взглянул на него поверх очков:

– Да уж. И насколько я понимаю, с твоим приходом ничего не изменится.

– Совсем наоборот. Я пришел с подношением в руках и деньгами в кармане.

– Правда? – Эйб взглянул из‑за кассового аппарата на белую перевязанную коробку. – Правда! Песочный торт? Тащи его сюда.

В это время громадный плотный детина в грязной безрукавке просунул голову в дверь.

– Мне нужна коробка патронов 12‑го калибра Имеется?

Эйб снял очки и презрительно посмотрел на парня:

– Вы видите, сэр, что на вывеске? «Спортивные товары». А убийство – это не спорт!

Парень посмотрел на Эйба как на сумасшедшего ц ушел.

Для человека, таскающего на себе килограммов сто веса, Эйб, когда хотел, передвигался довольно быстро. Его седые волосы были зачесаны назад, а одежда всегда одна и та же: черные брюки, белая рубашка с короткими рукавами и лоснящийся черный галстук. Галстук и рубашка Эйба напоминали своего рода атлас съеденного им за день. Эйб обошел кассу, и Джек узнал, что тот поглотил сегодня вареные яйца, горчицу и что‑то вроде кетчупа или соуса для спагетти.

– Ты знаешь, как достать человека, – сказал он, отламывая кусок торта и смачно его жуя. – Забыл, что ли, что я на диете? – Когда он говорил, сахарная пудра беспрерывно сыпалась ему на галстук.

– Ага. То‑то я и вижу.

– Нет, правда. Это моя очень специальная диета. Ничего калорийного, кроме интенмановских тортов. Это очень диетическая пища. Сокращается потребление любой другой еды, но интенмановские торты – вне закона. – Он откусил еще один громадный кусок. Такие торты всегда были его страстью. – Кстати, я говорил тебе, что сделал приписку к завещанию? Я решил, что после кремации мой прах должен покоиться в коробке из‑под интенмановского торта. А если меня не кремируют, то пусть похоронят в белом гробу со стеклянной крышкой и голубыми узорами по бокам. Вот в таком, – сказал он, подняв коробку от торта. – Или пусть меня зароют на травянистом холме с видом на интенмановскую фабрику.

Джек попытался улыбнуться, но, должно быть, попытка не увенчалась успехом. Эйб даже перестал жевать.

– Что тебя гложет, парень?

– Видел сегодня Джию.

– Ну и?..

– Все кончено. Действительно кончено.

– А разве ты этого не знал?

– Знал, но все же не мог окончательно поверить. – Джек заставил себя задать вопрос, хотя отнюдь не был уверен, что ответ ему понравится: – Эйб, я что, сумасшедший? Может, у меня с головой не в порядке, если мне нравится, как я живу? У меня что, на лбу написано, что я – псих, а я этого не знаю?

Не отводя взгляда от лица Джека, Эйб положил кусок торта и, предприняв безнадежную попытку отряхнуть рубашку, добился лишь того, что размазал по галстуку сахарные крошки в огромные белые пятна.

– Что она сделала с тобой?

– Может быть, открыла мне глаза. Иногда полезно посмотреть на себя со стороны, чтобы понять, кто ты на самом деле.

– И что же ты увидел?

Джек глубоко вздохнул:

– Сумасшедшего... сумасшедшего, склонного к насилию.

– Это то, что видит она. Но что она знает? Она знает о мистере Канелли? А о твоей матери? Знает, как ты стал мастером‑ремонтником Джеком?

– Не‑а, даже не захотела выслушать.

– Ну вот, видишь? Она ничего не знает! Она ничего не понимает. Она закрыла для тебя свое сердце. Кому нужна такая?

– Мне.

– Замечательно, – сказал Эйб, потирая лоб и оставляя на нем белые следы. – С этим не поспоришь. – Он взглянул на Джека.