– Знаешь, покупая елку и наряжая ее, я невольно воскресил давние воспоминания, – произнес он. Перед ним прошла череда теней прошлого – они были такими живыми, словно он перенесся назад во времени. – Мы с бабушкой каждый год покупали и наряжали елку. Мне было пять лет, когда мать отвезла меня к бабушке. Когда родилась моя мать, бабушке было сорок лет, а когда я перебрался к ней, ей исполнилось шестьдесят восемь. Бабушка давно овдовела и жила только на пенсию и оставленные дедушкой крохи. Мои родители присылали ей деньги – немного, но достаточно, чтобы у нас была еда и крыша над головой.

Селина переводила взгляд с его губ на руки, Рид говорил и жестикулировал одновременно. На его лице сохранялось отчужденное выражение, и Селина поняла, что он пользуется жестами машинально, почти забыв о ее присутствии.

Рид никогда не рассказывал ей о своем прошлом. Годы ушли, изменить их было невозможно. Он выжил и считал, что если спрячет самые болезненные и досадные из воспоминаний в потайные уголки души, то они никогда не воскреснут. Но кошмар повторился, а вместе с ним появились и те воспоминания, которые Рид предпочел бы забыть навсегда. Хуже того, они были такими сильными и яркими, словно все это случилось только вчера. Рид всеми силами приказывал себе замолчать, но слова лились сплошным потоком.

– Крышей над головой была квартира с одной спальней в Куинсе, в Нью-Йорке. Я спал на диване. – В углах его губ заиграла улыбка. – Пожалуй, это мне даже нравилось – я мог пройти на кухню когда угодно и целыми ночами смотреть телевизор. Бабушка Крэншоу была почти глухой и не слышала меня.

Селина заметила, как его улыбка погасла, а в глазах вспыхнул гнев.

– До сих пор помню слова матери о том, как я должен вести себя. Она клялась, что не желает расставаться со мной, но ничего не может поделать – ей приходится колесить по стране в поисках работы. – Он пожал плечами, словно показывая, что это не имело значения. Гнев угас. – Бабушка часто болела, у нее прогрессировал артрит. Я был уже достаточно самостоятельным: я знал, как достать из коробки овсяные хлопья и налить в них молока, умел делать сандвичи с арахисовым маслом и джемом. – Он криво улыбнулся. – Мне запомнилось, как мать уверяла бабушку, что я смогу приготовить себе еду сам, если это потребуется. – Он снова пожал плечами, как будто это было неважно, и выражение лица стало еще более отчужденным. – Во всяком случае, мы с бабушкой пришли к обоюдному согласию: она присматривала за мной, а я – за ней.

Селина вспомнила, как однажды Рид рассказывал, что следил за тем, принимает ли его бабушка лекарства. Он даже делал ей уколы инсулина. Селина поняла, что у Рида никогда не было настоящего детства: уже в пять лет ему пришлось стать самостоятельным и заботиться о себе.

Рид молчал, пока события давнего прошлого проходили перед его глазами. На лбу выступили бисеринки холодного пота.

Селина ощутила его боль, а вместе с нею и ужас.

– Должно быть, вы отлично уживались вдвоем, – сказала она, пытаясь отвлечь Рида.

– Верно, – подтвердил он и сжал челюсти. – Потом она умерла. – Его тело сотрясла дрожь. Кошмар вновь оживал. В то время Риду было десять лет, он пришел домой из школы. Бабушка сидела в своем любимом кресле в гостиной. – Я нашел ее мертвой. У нее были открыты глаза. Работал телевизор. Казалось, она смотрит его, но я понял: что-то случилось. Я попытался заговорить с ней, и, когда она не ответила, пришел в ужас. Я взял ее за плечо, встряхнул, умолял ответить мне. – Его губы изогнулись в горькой гримасе. – Как говорили потом соседи, я вопил во все горло, так, что мог бы разбудить и мертвого. Но не сумел. – Лицо у него вновь стало отчужденным.