Мне не стоит забивать себе голову, но, с другой стороны, очень даже стоит. Совсем другой походкой пересекаю ресторанный дворик и возвращаюсь в торговый центр. Я должен почувствовать власть. Должен верить в свои силы. Должен ощущать, что способен сделать все необходимое.

Узнав о громадности Внешних богов, я осознал ничтожность человечества во Вселенной. Мы для них как амебы. Однако и один-единственный сперматозоид способен зажечь искру жизни. Микроскопический вирус способен разнести губительную чуму…

Я – одинокая клетка-убийца, вторгшаяся в тело Уггиуту. Именно я теперь – рак.

* * *

Нахожу мужской туалет в крупном универмаге, мне кажется, в них меньше хулиганов и опасных наркоманов, чем в обычных туалетах торгового центра. К тому же предпочитаю кабинки писсуарам и всегда запираю дверь. Возможно, именно эта паранойя, уже заложенная в моей натуре, и отвечает за полет фантазии, образный бред… за внезапное беспокойство, с которым я смотрю под ноги, широко расставленные по обе стороны от испачканного основания унитаза.

Внезапно у меня возникает впечатление – нет, осознание, – что количество маленьких цветных плиток на полу под моими подошвами имеет отношение к моей жизни. Точнее к моей смерти. Их количество что-то значит… то ли месяц, то ли день, то ли год, когда я умру. Возможно, их прибавленное число – это возраст, в котором меня не станет. Не понимаю, что именно означает это послание, знаю лишь то, что оно есть. Это сообщение не отправляли, оно было рядом всегда и везде. С тем же успехом я мог бы обнаружить его в количестве жилок на древесном листочке. Но сейчас оно всплыло здесь, благодаря контакту ног с этим полом.

Мне страшно сдвинуться с места, будто я стою на краю пропасти, будто, пошевелившись, увижу фотографию самого себя, иссохшего и серого на больничной койке. Или избитого и окровавленного уже завтра.

Осторожно подняв взгляд к потолку, заканчиваю свои дела и спешу покинуть туалет, который внезапно пугает своей пустотой. Уходя, я не смотрю на пол и даже не гляжу в длинный ряд зеркал над раковинами, из страха перед тем, какие еще тайны и пророчества могут проявиться в количестве моих ресниц или складках на беспокойном лбу.

* * *

Из маневрового вагона, мчащегося по надземному тросу, я вижу размытый город, проносящийся мимо, словно исполинская приливная волна из расплавленного бетона из стали, камня и керамики. Внутри вагон разрисован граффити, будто яркими и уродливыми – внезапно ставшими осязаемыми – мыслями бесконечных пассажиров. В воздухе витает зловоние. Пот, моча, дешевый одеколон и духи, грязные волосы и грязная одежда, нечистоты, черные зубы и гниющие от болезней и наркотиков тела. Все мы разлагаемся, даже я. Стою впритык к незнакомцам, чьих лиц избегаю, разве что, украдкой бросая взгляды на собственное отражение в окнах, вижу, как они украдкой бросают взгляды на меня. Хоть мы и прижаты друг к другу, вдыхаем молекулы, из которых состоят наши ароматы, фактически поглощаем друг друга, кажется, нас связывает лишь это отраженное расстояние, когда мы смотрим на других по ВТ и в кино, очарованные друг другом, но всегда разделенные. Разобщенные в этой запутанной связи.

Я держусь за поручень над головой и изо всех сил стараюсь устоять на ногах, но слегка кренюсь, когда вагон подъезжает к платформе. Поворачиваюсь, чтобы сойти, и вижу впереди калианца, которого несет плотный поток пассажиров. Калианец оглядывается на меня.