«Фантазеры, — снисходительно подумал Анатолий. — Ведь плоды оборвут еще зелеными. Очередная романтическая затея».

Он улыбнулся:

— Салют!

Девчата проводили его недоуменными глазами, расхохотались вслед.

Собственно, зачем он приехал? Обрести новую жизнь возле Веры. Она оказалась цепкой. Ему же цепкости не хватало. Конечно, он не думает навсегда оставаться в этой дыре, но как трамплин…

Когда он еще работал здесь, Валентина Ивановна как-то сказал «Не обижайтесь, но я думаю, что, если вы не избавитесь от мусора, художника из вас не получится».

Признаться, он и сам понимает, что мусор есть, но вряд ли это так опасно, как они предполагают. А у кого из больших людей нет мусора?

Анатолий долго шел степной дорогой к морю. Оно открылось внизу — огромное, сумрачное, пустынное, угрюмо глядело на него. Темно-серые волны с шумом накатывались на плотину. Иржанов поежился, надел плащ, медленно повернул к Фестивальной.

Почти у дома повстречал Веру. Она испуганно, побледнев, прижала к груди Иришку, будто Иржанов собирался отнять ее.

— Здравствуй, — виновато сказал он. — К тебе зайти можно? Не выгонишь?..

Знал, конечно, не выгонит. До чего она хороша! Полные плеч стали еще более покатыми, свежее лицо не нуждалось в пудре. Даже медлительность движений шла ей. И эта голубая воздушная косынка на голове. Пожалуй, сейчас она привлекательнее Анжелы, хотя… ноги грубоваты.

Вера молча прошла вперед, коленкой поддержав спящую Иришку, отворила дверь.

Анатолий был приятно удивлен: в комнате даже уютно. Занавески на окнах. Скатерть на столе… Правда, бедненько: голубой шелковый плащ Веры висит на двери — шкафа нет.

Под ножкой кровати пластинки паркета поднялись, как клавиши. Анатолий мысленно усмехнулся: «Здесь работал не очень старательный паркетчик».

Вера, укладывая дочку в кроватку, лихорадочно думала: «Как быть? Что говорить? Может быть, ради Иришки пойти на примирение, ведь он для этого приехал. Меньше всего я должна думать о себе, о попранном женском самолюбии. У Иришки нет отца, вместо него прочерк в метрике. Пойдет в школу — будут дразнить: „Пустая метрика“. И потом, ведь были чудесные дни, были!»

Анатолий подсел к столу. Его «Ковра из лучших сортов древесины» на стенах не оказалось. Плохой признак…

— Ты можешь меня выслушать? — начал он вкрадчиво и, достав папиросу, закурил.

Она хотела запретить, но раздумала, только скупо сказала:

— Говори.

И тоже села за стол, напротив Анатолия, сцепив на скатерти пальцы, смотрела на него спокойно.

Одет, как всегда, со вкусом. Костюм цвета мокрого песка, бордовый галстук.

Анатолий, выигрывая время, приложил платок к губам. Нет, она была какой-то другой, совсем чужой, и это сковывало его.

Иржанов заговорил о себе, о своих неудачах. Выходило так, что он даже страдал, мучался разлукой, но не решался подать о себе весть, сознавая свою вину перед ней и не рассчитывая на снисхождение. Да, он поступил некрасиво. Но не потому, что злой и вконец испорченный человек. Может быть, и на этот раз его подвела художественность натуры…

Вера продолжала внимательно смотреть на Иржанова, не опуская глаз. Думала с горечью и недоумением: «Как могла я верить ему?! Ведь он только о себе, только о себе… Даже не подошел к кровати дочери».

— Ты, может быть, посмотришь на Ирину? — холодно спросила она.

— Да, да, — засуетился, вставая, Иржанов.

— «У нее в метрике нет отца, — снова царапнула Веру мысль. — Неужели взрослой она осудит меня?»

Девочка во сне старательно жевала соску.