Белогорский посмотрел газетку, прочел на последней странице тираж — 10 000 экземпляров, и, зевнув, сказал:

— Я вас должен огорчить, юноша. Свою рекламу «ARZT» вам не доверит. Мы не даем рекламу в изданиях тиражом менее 50 тысяч. К тому же у вас тут столько всякой ахинеи понаписано… Ваша заметка, правда, приятное исключение. Тут все по документам, по крайней мере, можно проверить, откуда и что вы брали.

Мне стало немножко стыдно, потому что я как-то не удосужился прочесть, что же там моим именем подписали. Пришлось сделать умное лицо и сказать:

— Вы знаете, Вадим Николаевич, я вовсе не собирался предлагать вам платную рекламу. Просто приятно было бы заполучить к себе на полосу знаменитость.

— Ну уж, — самодовольно поскромничал Белогорский. — Я не жажду шумной известности. Знаете ли, ко мне на прием и так записываются за месяц. У меня, к сожалению, не так много толковых помощников, а бестолковых я вообще не держу. Поэтому за день мы можем обследовать и продиагностировать не более пятидесяти человек. При этом все наиболее сложные случаи мои ассистенты направляют ко мне. Я очень сильно устаю, у меня явный перерасход биоэнергии. Вот и сейчас, как видите, приходится восстанавливаться. А на сеансы экстрасенсорного лечения энергии расходуется примерно втрое больше, чем на диагностику. А если вы прибавите мне еще десять тысяч пациентов, то я, пожалуй, сам загнусь.

Он постучал по виску указательным пальцем правой руки, и я увидел на этом пальце перстень с минусом… Вот те крест — еще минуту назад его там не было! Но даже не это было самое интересное.

Минус на перстне был не выпуклый, а вогнутый. То есть вовсе не тот, что по записям Будулая был увезен в Спитак башенным стрелком Аветисяном, а тот, который должен был находиться в Гудермесе, у гражданина Мугуева Бимболата… Или дед Бахмаченко что-то перепутал по старости, или у господина Белогорского находилось ДВА перстня!

В общем, разевать роток пока не следовало, да и пялиться на перстень — тоже. Гражданин Белогорский, он же Вайсберг, мог оказаться очень догадливым, особенно если уже кое-что понимал в перстеньках. Надо было продолжать гнуть свою линию…

— Вадим Николаевич, — сказал я с превеликой грустью, — поскольку все мои профессиональные надежды вы разрушили, то остается уповать на то, что вы не откажете мне в помощи…

— Я подаю милостыню только по выходным, — ласково улыбнулся Белогорский. В другое время и в другом месте он, конечно, уже схлопотал бы за это по морде. Но в это время и в этом месте так поступать было неразумно.

— Ты не так его понял, Вадим! — вмешался коллега Салливэн, которому явно не нравилось поведение мистера Белогорского. — У него серьезная проблема, и она должна тебя заинтересовать.

— Хорошо. Что за проблема?

— В этого парня перешла память одного из ребят, который вытащил меня из джунглей.

— По каналам КГБ? — усмехнулся Вадим.

— Не смейся. Я тоже подумал о КГБ, но это что-то другое. В нем сидит один из солдат моей роты, который рассказал мне все о том, что мы пережили 20 с лишним лет назад. Понимаешь, невозможно все это выспросить, чтобы пересказать. Надо было там быть…

— …Или привезти сюда твоего однополчанина, — съехидничал Вадим.

— Нет, — покачал головой Салливэн, — я понимаю, что можно вынуть из мозга многое, но не до такой степени. К тому же разве сейчас есть КГБ? Это же призрак, тень былого величия…

— Хорошо, — сказал Вадим.

Тут он впервые поглядел не сквозь меня, а на меня. Мне стало очень и очень неприятно.