Нет, что-то тут не то. Внутри меня все противилось мысли о самоубийстве девушки. Слишком открытое место, слишком драматичная сцена. Может, этот мост имел какое-то значение для бывших влюбленных? Тогда, конечно, произошедшее имело бы какой-то смысл. Надо будет узнать подробнее.

Наверняка я смотрелась странно — на меня косились из всех кафешек и магазинов. То, что Полину заметили только в «Авокадо», было случайностью, которая объяснима резким оттоком туристов и праздных гуляющих в начале сентября. Но, если бы некий убийца существовал, он не мог быть уверен, что его не заметят. А парни в кафе могли и не обернуться. Значит, не было никого около девушки. И даже рядом не было. Если бы ее привели к мосту и какой-либо угрозой заставили сброситься с него, могли найтись свидетели, которые бы заметили эту парочку. Убийца не мог так рисковать.

Я снова мысленно усмехнулась: уже сама говорю «убийца», хотя никакого убийцы нет на горизонте. Поясница заныла. Господи, а если это теперь навсегда? Я превращусь в старую бабку, которая больной спиной может предсказывать погоду? Надо немедленно поймать такси и ехать домой, пока я не простыла окончательно.

Повернувшись, чтобы двинуться в сторону выхода из парка, я вдруг краем глаза заметила, что уже не одна. На мост, придерживая воротник плаща, поднимался мужчина. Стройный, невысокий, симпатичный и такой знакомый. Я не поверила глазам.

— Господин следователь, какими судьбами? Вам промокшая совесть не дает покоя?

Лев Марсович Морошин отвел глаза. Он явно не ожидал меня тут увидеть.

— Или у вас просто есть милая привычка гулять в проливной дождь на местах убийств?

— Самоубийств, — машинально поправил Морошин.

— Допустим, самоубийств. Но привычка у вас все равно странная.

— Это не привычка.

— Тогда что же?

Морошин молчал.

— А я вам скажу что. Вы засомневались, что все сделали правильно. И пришли убедиться, что ничего не пропущено. Только поздновато вы спохватились. Надо было работать месяц назад.

Морошин поднял бровь и, по-прежнему глядя на воду, спросил:

— А разве здесь есть что-то, указывающее на убийство?

— Нет, но, возможно, было.

Морошин опять не ответил. Он по-прежнему не смотрел на меня и таращился в воду, испещренную кругами от дождевых капель. Я от злости перестала замечать, что вымокла до нитки. Мне хотелось сказать этому чудику в строгом сером плаще еще что-нибудь обидное, но я понимала, что эту каменную скалу ни одно слово не потревожит. Пора было двигаться домой, пока вода окончательно не превратила меня в рыбу. Или самой придется прыгать в речку.

Не попрощавшись с Морошиным, я сделала два шага от перил, но вдруг остановилась, пораженная мыслью.

— Вода…

— Что? — машинально переспросил Морошин.

Я забыла обо всем и снова подошла к перилам.

— Вода!

— Что вода?

— Насколько глубокая эта речка?

Морошин пожал плечами, смаргивая капли с ресниц.

— Да ни на сколько. Неглубокая совсем. Приток же. Ну, метра два-полтора. Тут встречаются глубокие омуты, но в основном в этой части глубина небольшая.

— И что же это за место для самоубийства?

Лицо Льва Марсовича выразило недоумение.

— В каком…

— В прямом. Кто прыгает в лужу, чтобы покончить с собой?

— Утонуть можно и в луже, — возразил следователь. Поразительно — на его лице было все то же спокойное выражение, словно речь шла не о мертвой девушке, а о погоде.

— Хорошо, не спорю, господин Упертая Задница.